В ноябре 1978 года Лем наконец разорвал все договоры с «Выдавництвом литерацким», протестуя против запрета «Волшебника Земноморья» в переводе Бараньчака. Такая принципиальность заслуживала уважения – но мог ли Лем поступить иначе? Еще в конце 1976 года близкую ему «Одру» покинули несколько человек в знак протеста против увольнения главного редактора, наказанного за рекламу творчества Бараньчака и других диссидентов[1007]. Пойди Лем на уступки директору издательства Кужу, от него просто отвернулись бы друзья.

Лем продолжал преподавать в Ягеллонском университете, но осенью 1978 года посещаемость его лекций упала, что озадачило писателя. Барбара даже пришла с проверкой и тоже была удивлена – по ее словам, интеллект Лема нисколько не ослаб (не «скапцанял», как выразился Лем в письме Врублевскому, использовав слово из львовского диалекта). Однако студентов не прибавилось[1008].

К осени 1978 года внутри диссидентского движения назрели конфликты – не только между правыми и левыми, но также между деятелями культуры и Комитетом защиты рабочих. Киёвский даже сравнил Комитет с «Красными бригадами», обвинив организацию в беспардонном давлении на сотрудников, провокациях и в стремлении навязать свою диктатуру всему движению[1009]. Анджеевский погрузился в саморазрушение, а Ворошильский после конфликтов с Михником ушел из редакции «Записа».

И тут произошло неожиданное. 16 октября 1978 года, когда шеф краковской милиции на собрании парторганизации местного отделения СПЛ докладывал о подрывной роли епископата, в помещение влетела буфетчица и сообщила, что римским папой только что избрали Кароля Войтылу. Глава воеводского парткома и воеводского совета Казимир Барчиковский, обретя дар речи, потребовал от начальника милиции немедленно представить ему досье на кардинала, после чего удалился с собрания. Стоило ему выйти, как Махеек, ярый ненавистник костела, мрачно изрек: «Ставлю пол-литра, что с сегодняшнего дня будем целовать задницу католикам»[1010].

Краков сошел с ума. По всему городу, невзирая на будний день, зазвенели колокола. Народ высыпал на улицы, не веря случившемуся. Власти скрепя сердце вынуждены были поздравить соотечественника с высокой честью, а 22 октября позволили телевидению вести прямую трансляцию церемонии интронизации. Щепаньский целый день просидел у Лема перед цветным телевизором, следя за историческим событием[1011]. Сам Лем был так вдохновлен триумфом земляка, что вложил и зацементировал в фундамент нового дома записку с сообщением об этом[1012]. Через месяц оба они, Лем и Щепаньский, сели писать киносценарий по «Насморку»[1013].