Не успела парижская «Культура» опубликовать жалобы Лема на систему, как сам Лем в интервью «Трыбуне люду» принялся сетовать, что каждый месяц подписывает десять-двенадцать договоров и вынужден отвечать на огромное множество приглашений на разные мероприятия. Стоит ему спрятаться где-нибудь на пару дней, множатся звонки и депеши, а выезды в Закопане уже не помогают скрыться от суеты. Журналист, которому Лем рассказал все это, шутливо предложил «обобществить» его, чтобы появились разные бюро по обслуживанию потребностей писателя[1004].

На этот плаксивый текст с удивлением отозвался Анджеевский, перечисливший творческих людей (не только писателей), которым успех не помешал развивать карьеру. Лем ответил Анджеевскому большой статьей в варшавской «Культуре», где подробнее осветил многочисленные обязанности, свалившиеся на него вместе с успехом: авторизация переводов, защита авторских прав за рубежом и т. д. «В современном мире успех ассоциируется не со спокойным осознанием самореализации, а с потерей личной жизни, с вечной погоней, с чувством, что не закончишь ни одного начинания, потому что тебя все время отрывают, так что стилем работы становится пожарный режим – все бросать и тушить то, что горит <…> Вместо того чтобы заняться очередной книгой, я пишу отказы, и бесплодный, чисто механический характер этой отупляющей работы, превратившей мою комнату в контору, встал костью в горле. Именно так вблизи выглядит мой успех»[1005]. Это поистине был разговор сытого с голодным: Анджеевский, чье имя почти исчезло со страниц газет, а главный роман – «Месиво» – уже восьмой год отвергался издательствами, мог лишь позавидовать заботам Лема.

А где же были все те литературные звезды, которыми когда-то так восхищались? Боровский погиб от несчастного случая в 1951 году 29 лет от роду; Мах столь же неожиданно скончался в 1965 году; спустя четыре года в Висбадене принял смертельную дозу снотворного и алкоголя 35-летний Хласко; угодил в тюрьму Иредыньский; творчески деградировал Братны, которому предстояла еще долгая жизнь в забвении… А Лем второе десятилетие сиял на весь мир, оставаясь к тому же одним из богатейших писателей восточного блока. Жизнь удалась! Но почему тогда он испытывал такой упадок сил?

Вообще для Лема этот период действительно был очень напряженным. Параллельно с рассылкой антиправительственных текстов и подписанием многочисленных договоров он должен был думать о матери, которая в феврале 1978 года сломала руку. Лем каждый день возил ей еду, которую готовила теща, и не раз заставал мать читающей «Тыгодник повшехный» (видимо, она уже не была той ортодоксальной иудейкой, что в молодости). Летом он поместил ее в больницу к знакомым врачам, уверенный в ее скорой кончине. Однако она поправилась[1006]. Болезнь матери заставила Лема затеять постройку нового дома (примерно в километре от старого), более вместительного, что позволяло выделить помещения для секретаря и помощников по хозяйству: Лемы начали задумываться о старости. Им повезло: строительство взял на себя Фридерик, свояк писателя, а внутренним убранством обещала заняться его жена, сестра Барбары, дизайнер по профессии.