Сеанс химиотерапии закончен.
Думаю, все прошло удачно. Впервые за четыре, пять, шесть месяцев я могу нормально дышать.
О нет, они завтра ставят мне эту ужасную порт-систему. Я буду знать, что больна. Все, кто дотронется до меня, будут знать, что я больна. Они сказали: «На шесть месяцев». Но нет. Даже если я выберусь, эта штука останется там до моей смерти. Мне жаль себя. Плачу, плачу, плачу.
* * *
Моей Лу 30 лет, она задыхается от слез любви и гнева, гнева на меня, потому что я ее пугаю. Она сидит на синем стульчике, ее лицо подергивается, она говорит мне: «Я думала, у тебя общий рак». Как она могла вообразить такое, бедная Лу? Все три мои дочери, по словам Лу, потеряли сон. Марлоу тоже. Сеансы лечения следуют один за другим, она слышит тревожные новости, ей приходят сообщения, свидетельствующие о моих страданиях. Я не говорю, что стоит держаться перед публикой, приходишь на концерт, пусть даже не совсем в форме, смешишь их, поешь для них, рассказываешь смешные истории, а тем временам харкаешь кровью и каждый день ездишь в больницу, где тебя колют… Я обо всем рассказала Лу. О том, что медсестры не могут попасть в вену и т. п. Но рассказала ли я ей о моментах радости? Нет, об этом я молчу, вот и Марлоу видит меня только тогда, когда я вызываю неотложку. К примеру, во время демонстрации я трижды теряла сознание, или в Бресте в августе попала в военный госпиталь, где мне было совсем не до шуток. Может, я просто дошла до предела и не понимаю этого? Я уже не восстанавливаюсь. Я явилась в больницу, как какая-нибудь старушка. Икры болят, вены мучительно ноют, мы с Габ в слезах, больница в Мадриде. Не нужно было говорить об этом. Сообщения мои удручающие.
* * *
Эли умер. Сегодня утром. Бедный Иван. Хорошо, что Шарлотта вернулась. Он словно дожидался этого. Бедный, бедный Иван. Он совершенно уничтожен. Я ничем не в силах помочь. Вспоминаю о маме, о ее последних минутах… Как это ужасно! Ужасная тишина, конец надежде.
Похороны. Лу и Марлоу были там, Кейт с Ури тоже. Марлоу подарил Иветте розу.
Дорогой Эли.
* * *