Вечером 4 июля, когда Таврический дворец был окружен огромной толпой до зубов вооруженных солдат и матросов, участвующих в организованном большевиками мятеже, Переверзеву и его помощникам положение показалось настолько серьезным, что они впали в панику и, не спросив у Львова разрешения, выступили с заявлением для прессы о связи между организатором демонстраций и немцами.

Заявление начиналось со ссылки на допрос Ермоленко. Далее говорилось:

«…согласно только что поступившим сведениям [курсив мой. – А. К.], такими доверенными лицами являются… в Стокгольме – большевик Я. Фюрстенберг, известный более под фамилией Ганецкий, и Парвус, в Петрограде – большевик, присяжный поверенный М.Ю. Козловский и родственница Ганецкого Суменсон, занимающаяся совместно с Ганецким спекуляциями. Козловский является получателем немецких денег, переводимых из Берлина чрез Disconto-Gesellschaft на Стокгольм Nya Banken, оттуда на Сибирский банк в Петрограде, где в настоящее время на его текущем счету имеется свыше 2-х миллионов.

Военной цензурой установлен непрерывный обмен телеграммами политического и денежного характера между германскими агентами и большевистскими лидерами Стокгольма и Петрограда».

Нужно отметить, что эти подробности взяты из доклада о сверхсекретном расследовании, проведенном Терещенко, Некрасовым и мной, а вовсе не следуют из допроса Ермоленко.

В тот же вечер состоялся короткий телефонный разговор между Н.С. Каринским, главным прокурором Петроградского апелляционного суда, и Бонч-Бруевичем, близким другом и сообщником Ленина.

«– Я звоню к вам, – сказал он мне [Каринский Бонч-Бруевичу], – чтобы предупредить вас: против Ленина здесь собирают всякие документы и хотят его скомпрометировать политически. Я знаю, что вы с ним близки. Сделайте отсюда какие хотите выводы, но знайте, что это серьезно и от слов вскоре перейдут к делу.

– В чем же дело? – спросил я его.

– Его обвиняют в шпионстве в пользу немцев.

– Но вы-то понимаете, что это самая гнуснейшая из клевет! – ответил я ему.

– Как я понимаю, это в данном случае все равно. Но на основе этих документов будут преследовать всех его друзей. Преследование начнется немедленно. Я говорю это серьезно и прошу вас немедленно же принять нужные меры, – сказал он как-то глухо, торопясь. – Все это я сообщаю вам в знак нашей старинной дружбы. Более я ничего не могу вам сказать. До свидания. Желаю вам всего наилучшего… Действуйте…»

Бонч-Бруевич немедленно принял меры, и в ночь 4 июля Ленин и его неизменный приспешник Апфельбаум (Зиновьев) исчезли бесследно. Ленин не тратил времени. Он превосходно понимал, о чем идет речь.