Ни Львов, ни Корнилов никогда не упоминались в приходивших ко мне донесениях о военном заговоре, и поэтому я со смехом попытался обратить дело в шутку:
– Должно быть, вы шутите, Владимир Николаевич!
Ответ Львова не оставлял никаких сомнений в его серьезности:
– Нисколько не шучу. И хочу, чтобы вы осознали всю серьезность положения.
Он умолял меня подчиниться Корнилову, настаивая, что это мой единственный шанс на спасение.
Теперь у меня не осталось сомнений в абсолютной серьезности заявления Львова. Я мерил шагами кабинет, пытаясь собраться с мыслями и полностью оценить все значение ситуации. Внезапно я вспомнил, что в свой предыдущий визит Львов угрожающе ссылался на «реальную власть». Кроме того, вспомнил я и доклад полковника Барановского о враждебности, проявлявшейся ко мне офицерами Ставки, а также и другие сведения о несомненной связи заговорщиков со Ставкой. Оправившись от первого потрясения, я решил подвергнуть Львова испытанию. Я сделал вид, будто готов подчиниться требованиям Корнилова, но заявил, что не могу изложить их перед Временным правительством, пока не получу их в письменном виде. Львов немедленно согласился перенести требования Корнилова на бумагу. Текст гласил:
«Генерал Корнилов предлагает:
1) Объявить г. Петроград на военном положении.
2) Передать всю власть, военную и гражданскую, в руки Верховного главнокомандующего.
3) Отставка всех министров, не исключая и министра-председателя, и передача временного управления министерств товарищам министров, впредь до образования кабинета Верховным главнокомандующим.
Готовность, с которой Львов согласился написать все это, рассеяла у меня последние остатки сомнений, и, пока я смотрел, как он пишет, меня посетила лишь одна мысль: остановить Корнилова и предотвратить опасные последствия этих событий на фронте. Во-первых, следовало получить достаточно неопровержимых доказательств о связи между Львовым и Корниловым, чтобы дать Временному правительству возможность в тот же вечер предпринять меры. Нужно было заставить Львова повторить сказанное им в присутствии третьего лица. Я был убежден, что только так можно было решить проблему.
Передавая мне свой меморандум, Львов сказал: