Раздался взрыв хохота. Через несколько минут я уже был в умелых руках парикмахера, и мои лохмы и борода усеяли весь пол.

Мы провели три приятных дня на борту крейсера. Фабрикант долго прожил в эмиграции и лишь недавно вернулся в Россию из Парижа, где сейчас его ждала семья. Его французский был превосходен, а сам он был отличным рассказчиком и развлекал офицеров историями о наших приключениях и о событиях в России.

Два дня спустя на борт поднялся британский офицер, и вскоре нас пригласили к капитану. Там мы узнали, что все приготовления к нашему отъезду в Англию закончены и на следующее утро мы отплываем на небольшом тральщике.

Следующим утром к нашему крейсеру пришвартовался тральщик. Он казался игрушечной лодкой, и мы пытались представить себе, как поплывем на нем по водам Северного Ледовитого океана.

На борту крохотного кораблика капитан представил нас команде из 15 человек, очень заинтригованных появлением таинственных пассажиров.

Арктические воды кишели германскими подводными лодками, и для защиты от них на палубе судна была установлена небольшая пушка. Единственную отдельную каюту, расположенную под мостиком, занимал капитан. Он предоставил ее в мое распоряжение, а сам вместе с Фабрикантом устроился в носовой надстройке.

Мы приятно проводили время на этом крохотном кораблике, и, хотя не говорили по-английски, у нас с капитаном и командой сложились наилучшие отношения. Погода стояла ясная и мягкая. Такое спокойствие в Северном Ледовитом океане очень изумляло нас. Прозрачные полярные ночи странно действовали на нас, не давая заснуть, и мы часами сидели на палубе, любуясь небом и водой.

Как-то раз после полудня Фабрикант сказал мне, что барометр падает. Это означало, что надвигался шторм. В буре, которая бушевала следующие двое суток, не было ничего необычного, но мне она принесла некое облегчение.

В одну из бессонных полярных ночей примерно за неделю до шторма я начал вспоминать 1916 г., когда возвращался на волжском пароходе в Петроград из Саратова после публичного доклада о политической ситуации и участия в многочисленных митингах. Стоял ясный, прозрачный осенний день, и я, расхаживая по палубе парохода и дыша свежим воздухом, забыл все политические тревоги и отдался на волю чувствам, которые всегда пробуждала во мне Волга. В памяти ожили счастливые дни моего детства в Симбирске, и искушение все бросить и, вновь становясь мальчишкой, забраться на склон Венца, стало почти непреодолимым. Мне не терпелось снова увидеть вершину холма, где в детстве у меня всегда перехватывало дыхание. Полностью поглощенный этой ностальгией, внезапно я ощутил зловещее предчувствие, что больше никогда не увижу своей родной Волги. С большим трудом я преодолел этот необъяснимый страх, в тот момент казавшийся совершенно безосновательным.