В ночь 14 июля настал час последнего германского наступления, провал которого стал сигналом о крахе Германии. Готовясь ко встрече с Клемансо и Пишоном, я вносил последние детали в донесение для Москвы, но теперь, после визита Игнатьева, это сообщение становилось бессмысленным.

Когда на следующий день я вошел в кабинет Клемансо, то впервые увидел его спокойным и улыбающимся. Он только что получил с фронта известия о том, что все германские атаки отбиты, и теперь был уверен в скорой победе.

– Итак, посмотрим ваше донесение, – сказал он жизнерадостно, протягивая руку.

Я колебался. Меня охватило разочарование. Клемансо заметил это и нахмурился.

– Господин премьер, могу ли я задать Вам вопрос? – спросил я.

– Да, конечно.

– Почему начальник вашего штаба заявил русскому военному атташе, что ни он, ни русские войска не приглашены на парад 14 июля, поскольку Россия – нейтральная страна, заключившая мир с врагами Франции? Надеюсь, что вы не разделяете такого ошибочного мнения.

Клемансо густо покраснел и откинулся в кресле. Пишон просто окаменел и чуть не свалился со стула. В наступившей тишине я услышал резкий голос Клемансо:

– La Russie est un pays neutre qui a conclu la paix separee avec nos ennemis. Les amis de nos ennemis sont nos ennemis[171]. Это были мои слова и мой приказ.

Едва в силах сдерживать себя, я поднялся, захлопнул портфель и сказал:

– В таком случае, господин премьер, мне нет смысла оставаться в вашем кабинете.

Поклонившись, я повернулся и гордо удалился.

Слухи об этом инциденте быстро распространились в правительственных и политических кругах, порождая волнение, пересуды и тревогу.

На следующий день ко мне прибыл Дешанель, председатель палаты депутатов. В изящной, но чрезвычайно высокопарной речи он говорил о нерушимых связях между Францией и российской нацией, о верности Франции своему союзнику, о ее великих жертвах на благо общего дела и т. д. Слова Клемансо он объявил результатом колоссального напряжения, вызванного сверхчеловеческими усилиями премьера. Несколько дней спустя меня пригласили к президенту республики Пуанкаре, который на свой сдержанный манер повторил слова Дешанеля, только в более сжатом виде. Но их объяснения были пустыми фразами. Вскоре после этого я вернулся в Англию.

За фразой «нейтральная страна, заключившая сепаратный мир с нашими врагами», «сорвавшейся с языка» переутомленного, перенапрягшегося премьера во время разговора о военной помощи России, наверняка скрывались какие-то тайные мысли и чувства Клемансо, вопреки тому, в чем меня пытались убедить Дешанель и Пуанкаре. Было ясно, что во время бесед со мной и Ллойд-Джордж, и Клемансо что-то имели на уме. Но что именно?