Тем временем я уже хорошо познакомился с вахмистром Сорокой и рассказал ему все данные степи, старой и новой церкви, церковной ограды, что была перед нами, и сказал ему, что я сбегаю в ограду… на разведку. Вахмистр, до того милый, улыбающийся, вдруг этак сурово на меня глянул и очень сердито попросил меня «отойти от греха». Но… у меня было столько восторга и столько желания тоже участвовать во всем этом – таком красивом, геройском, а главное – именно в своем, что остановить меня уже ничто не могло. Не успел он еще грозней нахмурить густые брови и открыть рот для нового рыка, как я, козырнув ему на бегу, крикнул: «Подождите, пока вернусь» – и, мигом перебежав дорогу, юркнул в ворота и очутился за забором ограды.

Подбежав к вновь строящемуся храму и зная всю его конфигурацию, я стал перебегать от угла к углу, от выступа к выступу, всматриваясь и разглядывая все деревья, кусты в снегу, скамьи, попутно заглядывая в оконные ниши внутрь. Было тихо, никого не было, было только слышно, как билось мое сердце да где-то вдали одиночные выстрелы. По всему обширному церковному двору, и особенно у стен храма, валялись винтовки, подсумки, разбросанные обоймы с патронами, сумки и несколько солдатских шинелей. Одну шинель – первую – я принял за убитого, но разглядел, что нет ни ног, ни головы, и рукав откинутый – без руки, и лежала она уж очень плоско. Помню, что что-то вроде разочарования промелькнуло в моей голове – как-то без убитых не было полной картины моей первой разведки.

Соблазн был великий. Подхватив несколько обойм в карманы брюк, я поднял лежавшую у стены винтовку и собирался было, зарядив ее, двинуться дальше, как сквозь туман я увидел на другой стороне ограды сквозь решетчатый забор перебегающие, пригнувшиеся силуэты людей. Прижавшись к стене за выступом угла, я стал всматриваться – кто? И готов был уже мчаться назад с «особо важным донесением» и уже рисовал себе картину, как я доложу о результате разведки с винтовкой в руках – непременно старшему офицеру – и что все наши это будут видеть, как сзади я расслышал скрип снега и, обернувшись, увидел двух юнкеров, идущих вдоль стены. Я им махнул рукой, показывая вперед. Оба подошли к моему выступу. Я уже предвкушал всю прелесть открытия огня по врагу, причем, конечно, я тоже буду стрелять вместе с юнкерами, и это будет мой первый настоящий бой. Совсем не было страшно, было даже приятно весело, что я с юнкерами, я вооружен и нахожусь на настоящей войне.

Как вдруг один из них взял меня за руку и тихо сказал: «Положите винтовку здесь и вдоль стены бегите назад, скажите первому, кого встретите из наших, что за оградой есть люди и что мы здесь наблюдаем. Бегите!» Для меня это было обидой. Как же так – с поля боя и бегом! Но делать было нечего, кроме того, я осознал, что все-таки это боевое поручение и не юнкеру же бежать назад. Я только ему сказал, что побегу с винтовкой. Он улыбнулся. «Нет, – говорит, – не надо, наши могут в тумане принять за мальчишку-красногвардейца и могут, чего доброго, подстрелить. Ну, скорей!» С сожалением я положил винтовку и со всех ног подался назад. Через минуту, около улыбающихся юнкеров, я стоял перед усатым офицером и, заикаясь и запыхавшись, «рапортовал», что за оградой неизвестные люди перебегают, «наши» юнкера ведут наблюдение и что в ограде и в новой церкви много винтовок, патронов и разного снаряжения.