Никто из них никогда не приходил днем, а всегда в глубокие сумерки, когда было уже совсем темно, или самым ранним утром, то есть тогда, когда на улицах еще не было видно людей. Эта чуткость и понимание, возможно, и спасли – и не только наши семьи – от жестоких возмездий того безвременья. Хотя все же отдельные неприятности, конечно, были, но без чекистских последствий.

И еще вот что вспоминается так ярко сейчас. В течение того периода днем я часто бывал в Ростове, живя в Нахичевани. Вечером несколько раз бывал в кинематографе. И вот сейчас, как тогда, вижу Большую Садовую (главная улица, несколько километров длиной). Помню идущих по ней, куда-то спешащих с покупками, стоящих у кинематографа, в кондитерских, мчащихся на экипажах – буквально великое множество молодых, здоровых, если часто не с иголочки одетых, то опрятно и хорошо обмундированных, при оружии военных людей. Не говоря уже о невоенных. На каждом уличном пролете, от угла до угла, их можно было видеть сотнями. А пролетов Большой Садовой было свыше ста. Вечером количество людей увеличивалось. И это только на Большой Садовой.

В то же время раненые в Николаевской больнице и те, кто были командированы в Ростов по делам фронта на несколько часов, рассказывали, что «отряды» добровольцев на позициях за Ростовом в направлении Малых Салов, Таганрога, Батайска и других районов состоят из каких-нибудь сотен штыков, а то и десятков, при нехватке оружия. О чем думали праздно шатающиеся люди? И думали ли вообще? Мне их жаль. Жаль потому, что все они, потом уже и в разное время, безусловно погибли. Об этом уже много писалось в более авторитетных воспоминаниях, но я не могу не сказать, не подтвердить тоже то, чему я был свидетелем в дни своей ранней юности и что послужило одной из немаловажных причин неудачи Белого Дела. Кисмет!

Грустные, тревожные дни…

В конце января заболел сыпным тифом мой отец. Меня и брата перевели в большой дом к бабушке. Мама осталась во флигеле, с которым связь была прервана. По нескольку раз в день я подходил к окну и смотрел внутрь так, чтобы меня не было видно. Папа лежал на кровати с компрессом на голове, жутко исхудавший. Эти дни он был почти без сознания, сильно бредил. Мама всегда замечала меня, делала какие-то успокаивающие знаки руками, жалко улыбалась. Иногда открывала форточку в столовой и всегда говорила, что папе лучше. Просила меня много не быть на морозе, чтобы не простудиться. Позже я узнал, что в эти дни, предшествовавшие дню выхода Добровольческой армии в Ледяной поход, папе было настолько плохо, что даже домашний доктор, милый седенький старичок, Готфрид Федорович Квест, сказал маме, чтобы она крепилась и была бы готова ко всему. Сам он в дни кризиса и ночевал во флигеле. Ему мы обязаны спасением папы.