Обезумевшему от горя молодому супругу новоявленные тесть и теща доступно втолковали, что их старшая дочь, которую он пытался сосватать, уже однажды выходила замуж. Супруг ее спустя два года после свадьбы умер, и теперь она вдова. А младшая… Младшая еще девица, и она для него лучший вариант…

У супружеской пары родились дети: девочка Офелия и, три года спустя, мальчик Сергей, мой будущий папа. Оба были белокожи, светловолосы, светлоглазы. У Офелии глаза янтарно-медового цвета в легкую зелень. У Сергея – синие, как летнее небо.

Бабушка была дедушке хорошей женой. Когда в старости у него случился инсульт и ноги парализовало, Назели преданно за ним ухаживала, пока смерть не разлучила их.

Звуки музыки

Звуки музыки

Когда мне было то ли семь, то ли восемь лет, помню как сейчас, я очень любила петь песни советских композиторов – ежедневно, громко, основательно, с чувством, с толком, с подвыванием в нужных и особо патриотичных местах. Меня хвалили тепло относившиеся ко мне родственники по материнской и отцовской линии, иногда даже восхищались. И вот однажды летом, нагостившись и вдоволь наголосившись в домах у бабушек-дедушек-тетушек в Ереване, в конце августа, в канун начала школьных занятий, я была (принудительно) отправлена по месту прописки, нет, не подумайте, не «в деревню, к тетке, в глушь, в Саратов». Всего лишь в Москву, к родителям.

Москва! Москва! Как много в этом слове!.. Почему в Ереване со мной не было брата Бори? Не ведаю. Думаю, по младости лет пятилетка все еще был пришпилен к маминому подолу в Москве и ходил за родителями хвостиком. Это потом он «разгуляется» и будет уже моим постоянным хвостиком в любых путешествиях и походах, даже на свидания станет сопровождать. А пока домой, в столицу нашей родины, меня отправили за ручку с моим двоюродным братом, сыном Офелии, который о ту пору прекрасную был уже полноценным взрослым московским студентом. Я же, мелочь непочтительная, еще не подозревала, что обращаться к нему следует не иначе как с придыханием: «Фадей Сергеевич!» Короче, хамски именовала дорогого кузена просто Фадиком, в аэропортовском терминале ныла, приставала, надоедала и всячески изводила капризами и просьбами.

Фадей Сергеевич терпел, снисходил, потакал… А лететь домой в Москву мы должны были на самолете Ил-18! О, до сих пор помню тот восхитительно тошнотворный запах, который окутывал тебя сразу, едва ты переступал порог этого, с позволения сказать, воздушного судна и чуда тогдашней современной техники. И тут, что называется, Остапа, то есть меня, понесло… Вернее, затошнило! Едва братик запихнул меня в кресло и принудительно приковал ремнем, мой рвотный рефлекс, всегда готовый к действию, дал свою четкую команду: «Фас!» Фадик, предупрежденный и, тоже, знаете ли, не лыком шитый, пришел в ярость и дал контркоманду: «Пой!!!» Меня просить дважды надобности не было. Вышколенная частыми выступлениями, я открыла рот и заголосила: «Надо мною пролетала стая журавлей. / Над просторами любимой родины моей. / Пусть летят они, курлыча, / В (какой-то – не помню) вышине. / Пусть расскажут в дальних странах о моей стране…»