А в начале января мы с классом на все каникулы уезжали на лыжную базу в горы Тюрингии, на сборы. В школе у нас был изумительный учитель физкультуры и по совместительству папа одного из моих соучеников – Миши Дрючина. Именно благодаря нашему тренеру мы все с энтузиазмом прыгали в длину и высоту, играли в волейбол и баскетбол, а зимой бегали разные дистанции на коньках и занимались слаломом и прыжками с трамплина. Кстати, мой личный рекорд – прыжок с трехметрового трамплина привел в смятение обоих моих родителей (несмотря на папино нехилое спортивное прошлое: чемпион Грузии и Армении по вольной борьбе), приехавших нас навестить.

А вот с футболом и хоккеем не повезло: я так и не смогла постичь (даже как зритель) их прелести, драйва и того высокого азарта, восхищения и упоения, с которым смотрели матчи мои отец, брат и даже тетя Ася, утонченная актриса и сестра моей мамы – одна из немногих болельщиц, которых я наблюдала воочию.

Но… Погодите! Вспомнила! Вспомнила! К хоккею мне все-таки прислониться удалось. Боком. Нет, не в том смысле, что это «прикосновение» мне вышло боком. Прислонилась я к славе Владислава Третьяка, когда «Литературной газете», где я работала, потребовалось срочное интервью с прославленным хоккейным вратарем. Устроил встречу, как у нас в семье водится, «по знакомству», мой брат, спортивный журналист: выдал по доброте душевной телефончик. А я, договорившись с Третьяком о встрече, явилась и первым делом напомнила ему, что мы уже знакомы. Много лет. Жили в одном дворе на той самой улице Правды, к которой речь то и дело в этой книге возвращается.

Когда на летние каникулы я приезжала из своего Берлина в московский дом и каждый день каникул отдыхала (прыгала с подружками во дворе через веревочку), юный и трудолюбивый Владислав выходил из соседнего подъезда с перекинутой через плечо спортивной сумкой: спешил на очередную тренировку. Останавливался, перекидывался с нами парой-другой фраз и спешил навстречу будущим рекордам. Мы посмеялись, повспоминали, и Владислав дал мне интервью для «ЛГ».

Курортные романы

Курортные романы

Папа, в отличие от брата Бориса, встреч с прославленными спортсменами мне не устраивал. Он давно уже понял, что его дочери, пишущей дурацкие дилетантские стихи и зачитывающейся «Ярмаркой тщеславия», «Мастером и Маргаритой» и «Доктором Живаго», интересны совсем другие игрушки. Кстати, гонимую книгу Пастернака, осужденную и проклятую всеми официальными советскими структурами, включая Союз писателей СССР, напечатанную там и запрещенную к ввозу в Страну Советов, небольшой кирпичик с тонкими папиросными страницами мне купил именно папа, а я запросто перевезла ее через границу – положила на столик в купе, раскрыла и заложила страницы яркой фирменной закладкой. И Библию купил. В русской церкви в Баден-Бадене, куда мы приехали по моей просьбе из Бонна (там, в Бонне, был очередной в папиной жизни корпункт газеты «Известия»).