– Прошу прощения, – твердо сказал мэтру Гарик, – но Репин – это я!

– Да, – замогильным голосом ответствовал еще не раскусивший моего братца и не сразу сообразивший что к чему Учитель, – Ты Репин, Репин, Репин! Работай!

И вернулся к сопернику моего брата:

– И ты – Репин, Репин, Репин!

Думаю, особо интриговать дальше не стоит. Многие уже и так поняли, чем закончилось сие приключение. Моего кузена – Фому неверующего – быстро вывели из аудитории и очистили ряды гипнотизируемых от сомнительного субъекта, которого никакая зараза, даже гипнотическая, не взяла.

…Мы сидели рядком в гостиной на улице Правды и хохотали от души. Гарик, очнувшийся после «показательного гипноза», был в ударе, премьерствовал с размахом, разыгрывал в лицах сцену своего изгнания и сам же давился от смеха. Отсмеялся, помолчал и с досадой заявил: «Ну и черт с ними, больше я туда ни ногой! Лучше куплю себе фортепиано и стану играть вальсы Шопена… Давно собирался!»

И – купил. И – выучился. А что тут такого?

О встречах «по знакомству»

О встречах «по знакомству»

Я с детства была очень спортивной девочкой и бегала наперегонки с дворовыми ребятишками, да так резво, что мало кто мог меня догнать, а уж тем более обогнать. Неслась как ветер. Еще будучи крохой-шестилеткой ухитрилась победить в каких-то детских районных соревнованиях по бегу на дистанцию 60 метров. С тех самых пор – и с легкой руки взрослого соседского мальчика Лени – во дворе меня все шутливо величали исключительно по имени-отчеству: «Ирина Сергеевна».

Школьные годы – от третьего класса до получения так называемого аттестата зрелости – прошли в городе Берлине, в той его части, которая именовалась о ту пору Берлином Восточным. В небольшом окраинном особняке на улице Waldowallee, 128, принадлежавшем редакции «Комсомольской правды», чьим собственным корреспондентом работал в те годы мой папа. Потом папу переманили «Известия», но адрес жительства у нас остался прежним.

Я очень любила берлинские зимы: они совсем не столь холодны, как московские, но вполне позволяли нам, ребятишкам, и на санках кататься, и на лыжах, и снежную бабу лепить, и в снежки сражаться. Но больше всего мы любили Рождество, которое было самым главным праздником года! Город расцветал гирляндами огней, рождественскими ярмарками (кто тогда мог представить, что именно такая ярмарка, спустя годы, в канун Рождества станет территорией кошмарной террористической атаки варваров на европейство), бесчисленными каруселями и аттракционами, шоколадными Николаусами (Weihnachtsmann) – немецкими Дедами Морозами и бесконечно вкусным лакомством, – хрустящими яблоками на палочке в ярко-красной блестящей глазури (пару лет назад я решилась вновь попробовать такие же яблоки, но восторга прежнего, увы, не ощутила). А наутро дома под елкой – подарки! Я это к тому, что так на всю жизнь и привыкла: настоящая, волшебная Рождественская ночь и Рождественская сказка – это в декабре. Хотя, если правильно посчитать, их, «Рождеств» у меня целых три: второе, армянское, отмечаю 6 января, третье, православное – 7 января. Вот так разница в календарях (юлианском и григорианском) умножает мое ощущение праздника и длит его целых две недели. Я – не против. Хотя, признаюсь, ощущение deja vu порой сильно смущает.