Через час или полтора мы с Михайловым собрались расставаться. Мы шли по Тверской в сторону метро и проходили уже поворот на Малый Гнездниковский (кто хорошо помнит топонимику российской столицы, понимает: я намекаю на то, что до метро оставалось два-три шага, не более), когда Роман вдруг сказал:

– А зачем ты с официозом всем этим общаешься? Что они тебе про Мамлеева нового скажут? Давай я тебя с друзьями его лучше познакомлю. Ты Сашу Грушицына знаешь?

Сказал он это с таким выражением, будто я действительно мог знать Александра Степановича Грушицына, профессора прикладной математики.

– Давай я ему напишу, расскажу про тебя, – сказал Роман, – а вы с ним сами там договоритесь, он много интересного про Мамлеева знает.

– А откуда? – поднял я брови, одновременно поджав губу.

– Он старовер, – ответил Роман, и мы с ним исчезли друг для друга: он – в метро, я – в другую сторону.

«Старовер, значит», – подумал я, силясь понять, почему это должно мне о чем-то говорить. Да, Мамлеев не без гордости писал, что семья его происходила из купцов-староверов, а в «России Вечной» разговор о сектах Юрий Витальевич начал с того, что «болезненной темы старообрядчества» он касаться не будет. Самый же видный его ученик Алексей Дугов исповедует и распространяет единоверие – форму старообрядчества, сторонники которой приветствуют обратное сближение с РПЦ. Вот, собственно, и все, что я на тот момент знал о связях Мамлеева со староверами, представление о которых у русского обывателя, как правило, сводится к стандартному набору стереотипов: выбрасывают кружку, из которой попил чужак, не ругаются матом, успешны в торговле.

Тут раздался еще один звонок от Марии Александровны, что-то вспомнившей.

– Вот что я вспомнила, – сказала Мария Александровна. – Вы Диму Канаева знаете? Запишите обязательно номер Димы Канаева, я вам сейчас продиктую. Это старообрядец, он Юрочку все время в больнице навещал.

От второго такого совпадения подряд мне стало неуютно – как будто большая ледяная капля упала с крыши на затылок.

Тут надо прояснить один момент. Параноидальное мышление, свойственное персонажам Мамлеева, может быть очень заразным. Валя из «Московского гамбита», бесконечно перепрятывающий свои рукописи, – самый безобидный из мамлеевских параноиков. Ипохондрия Достоевского в прозе Юрия Витальевича расплескалась по несчетному множеству героев, вечно подозревающих, что у них рак, либо сходящих с ума от мнимого приближения беспричинной, но скорой смерти. Это непрерывное ожидание какого-то подвоха от вселенной, помноженное на традиционную русскую любовь ко всему жуткому, образует один из самых толстых нервов всего мамлеевского творчества. Неудивительно, что именно куротруп стал символом, квинтэссенцией мамлеевщины – безусловно, это самый бредовый и в то же время самый достоверный монстр, порожденный Юрием Витальевичем.