– Мне интересно, что вы скажете, – настаивал Дмитрий Канаев. – Какую эмоцию на этой фотографии выражает лицо Мамлеева?

Я понял, что попал на экзамен, который не планировал сдавать. Внимательно посмотрев в картонные глаза Юрия Витальевича, я сказал: «Недоверие».

– Да, есть такое, – согласился мой что-то замысливший собеседник. – Но есть на этой фотографии еще одна эмоция, еще более сильная.

– Какая же?

– Страх.

Следующие двадцать минут старовер Дмитрий Канаев, оказавшийся по профессии психологом, рассказывал, что Юрий Витальевич Мамлеев относился к довольно распространенному тревожному психотипу, а страх был ведущей темой его творчества, прямиком пришедшей в книги из его отношения к жизни.

– А вы Юру Бондарчука знаете? – сказал он в завершение своего монолога.

Никакого Юру Бондарчука я, разумеется, не знал. Одновременно встревоженный и умиротворенный, я сел отсматривать архивные записи выступлений академика-колдуна Николая Левашова.

* * *

Душно-дождливым полувечером на закате того же августа я встретился с Александром Степановичем Грушицыным, имя которого я никогда не встречал в связи с Мамлеевым, но которого так настоятельно рекомендовал Роман Михайлов.

– Как я вас узнаю? – спросил я за полчаса до встречи.

– Меня трудно не узнать, – лаконично возразил Александр Степанович.

И не слукавил. На подходе к гостинице «Пекин» я издалека заметил плотную фигуру с седой окладистой бородой и волосами достаточно религиозной длины и мягкости. Однако я сделал вид, будто не понял, кто это, и прошел мимо, чтобы между нами сразу установилось определенное недоверие, переходящее в подозрительность, – иначе никак не проникнуть в те слои реальности, в которых можно всерьез говорить о Юрии Витальевиче Мамлееве, его жизни и книгах.

Ходя туда-сюда вдоль «Пекина», мы наконец нашлись и проследовали в двухэтажную прохладную квартиру Александра Степановича на каком-то верхнем этаже стоящей рядом новостройки.

– Мой старый товарищ дал мне книжку, во Франции изданную, – «Веселая смерть», по-моему, я уж не помню[400], – и сказал: «Вот, почитай! Достоевский – мальчик по сравнению с этим!» Я почитал и сразу нарвался на совершенно отвратительный рассказ «Ковер-самолет». Он у меня вызвал такое омерзение, что я захлопнул и отложил книгу, а достал только через год, в 1995-м, и стал читать другие рассказы. И вдруг понял, что этот человек, во-первых, близкий мне по духу, а во-вторых, он знает то, чего я не знаю. И я понял, что как-то надо с ним пересечься, а вот как, я не знал. И я попал в 1998 году в музей Маяковского. Никогда там не бывали, нет?