Он бы еще понял это в простом армейском полку. Ну, «погнали» всех, и солдат, и офицеров. Тут уж не отвертишься! А у нас у офицеров папаши и дядюшки генералы, адмиралы, министры, а сынки и племянники в окопах сидят! Они-то уж могли бы себе места подыскать поприятнее.

При мобилизации очень многие запасные семеновские солдаты всеми силами старались попасть в свой полк, чтобы сражаться в его рядах. Сделал то же и Смуров, но по мотивам не столь благородным. Он первым делом нашел меня и, узнав, что я никого еще себе не взял, был на седьмом небе от радости. Уже на второй день мобилизации он летал по Петербургу по моим поручениям. Денщик он был идеальный. За исключением легкой некорректности в счетах, и то всегда по мелочам, его ни в чем нельзя было упрекнуть. Расторопности был тоже необыкновенной. Все, что только можно было, в пределах разумного и исполнимого, пожелать на войне – все это у меня было. Бывало, в походе придешь на ночлег. Денщики всего батальона раскладывают своим офицерам походные кровати и спальные мешки. И всегда как-то выходило, что другие еще только возятся, а у меня уж и кровать разложена, и туфли приготовлены, рядом с кроватью стоит на боку откуда-то раздобытый Смуровым пустой ящик, на ящике свечка, коробка с папиросами и даже очередная книжка раскрыта… И еще выходило всегда так, что из 6, 8 или 10 офицеров батальона лучшее место в халупе всегда было у меня, хотя по праву лучшее место полагалось батальонному командиру. С ним мне всегда было хорошо, но и себя, разумеется, он не забывал. Уважать его, конечно, было не за что, был он, что называется, стопроцентным «ловчилой», но вместе с тем очень симпатичная каналья, и я его искренно любил. Думаю, что и ко мне у него было хорошее чувство. Ладили мы с ним так хорошо, главным образом, потому, что уж очень коротко знали друг друга и научились прощать друг другу наши слабости и недостатки.

В поезде, в котором я ехал, спальных вагонов не было, и потому Смуров достал мне место в обыкновенном вагоне первого класса. Было мало народу, и купе было пустым. Смуров положил мои вещи на сетку и ушел устраиваться сам. Я вышел на платформу проститься с провожавшими. После третьего звонка, когда я вернулся назад, на противоположном диване сидело какое-то черное маленькое существо, при ближайшем рассмотрении оказавшееся необычайно красивой и очень молоденькой сестрой милосердия Кауфманской общины. Она беспрестанно курила и боязливо прятала папиросу, когда кто-нибудь проходил по коридору.

Станции две мы проехали молча. Потом стали разговаривать. Она мне рассказала, что едет в летучий лазарет при кавалерийской дивизии и что в этой дивизии, в уланском полку, служит ее муж. Я ей рассказал, что еду в свой полк и что только что простился с женой и с двумя маленькими детьми.