Лидеру оппозиции, критиковавшему Россию, княгиня заявила (хотя, надо думать, в более вежливых словах, чем те, которые она приводит в письме брату): «…вы не можете помешать нашему могуществу; примкните же к нам, выказав полное доверие к прямоте императора; это — струна, на которой вы всегда можете играть с успехом; поэтому нет повода к боязни».
В самом деле, выступая против Турции как явного и очевидного врага, Россия существенно усиливала свое влияние на Балканах, а значит, речь шла о «выигрыше темпа» в скрытом конфликте с Англией в «восточном вопросе», конкретно — в вопросе о независимости Греции.
После Наваринского сражения Турция, в нарушение обязательств по Аккерманской конвенции, закрыла Босфор и стала задерживать русские суда. В ответ Россия приказала своим войскам 14 (26) апреля 1828 г. выдвигаться из Бессарабии в пределы Порты, объявив ей войну.
Военные действия шли в Закавказье и на Балканах, русская армия планировала наступать через Дунай на Адрианополь и Константинополь. В течение 1828 г. русские войска вошли в Молдавию и Валахию, овладели нижним течением Дуная, крепостью Варна, в следующем году — заняли Адрианополь. На Кавказе русские войскам отразили наступления турок на Карс и Баязет, овладели Эрзерумом и начали наступление на Трапезунд, правда, заплатив за этот успех 15 000 жизней. Османская империя потерпела поражение, и скоро Россия уже могла диктовать условия мирного договора с позиций силы, проявляя при этом милосердие победителя.
В 1829 г. А.Х. Бенкендорф вместе с Николаем и Александрой Федоровной посетил Пруссию. После отъезда императора по его приказу он проводит переговоры с прусским правительством: «Император мог остаться только на шесть дней, но хотел успеть провести переговоры с прусским правительством по поводу турецких дел, которые исключительно и столь живо волновали всю европейскую дипломатию. Он поручил мне обсудить их с графом Бернсторфом, которого мучительная болезнь, к несчастью, удерживала дома. Я нашел его крайне пораженным завоевательными планами, приписываемыми политике императора, в которых его, как и другие европейские правительства, пытались убедить. Его пугало возможное вскоре падение оттоманского правительства, и он увидел в моем решительном отрицании только постороннее влияние, утвердившее его опасения. После того как я напомнил ему уже известные причины, в соответствии с которыми Порта сама вынудила императора начать эту войну, которая признавалась неизбежной даже императором Александром, столь умеренным и столь приверженным к сохранению мира, я перечислил ему все те трудности, с которыми встретились наши представители на Аккерманском конгрессе. Они стремились отсрочить разрыв, которого император опасался как в связи с продолжавшейся войной с Персией, так и с нуждами нового царствования, первый день которого был ознаменован бунтом и неисчислимыми трудностями.