Княгиню Ливен такой поворот событий тоже явно тревожил. Она писала брату в августе 1830 г.: «Спокойна ли теперь Франция? спокойны ли ее соседи? Новый король очень слаб и уступчив, его национальная гвардия сильно проникнута республиканским духом. Испания имеет очень дурное правительство, Италия угнетена, и пример Франции тем более опасен, что эта революция была ведена, надобно сознаться, с большою умеренностью и была вызвана всецело недобросовестностью правительства. Если, с одной стороны, это предостережение полезно для королей, то оно может быть дурным примером для народов. Во всяком случае, это вещь неприятная, которую переделать нельзя; необходимо только сделать все возможное, чтобы она была как можно менее опасной. Я полагаю, что самым благоразумным было бы поддержать это правительство.

Здесь (т. е. еще в Англии. — Е. П.) немного поморщились в первый момент, но пришлось помириться с неизбежностью. Герцог Веллингтон, который бывает очень тактичен, когда дело идет о его собственной безопасности, понял очень скоро, что надобно было признать новое французское правительство или оставить свой пост, и решил, в удобный момент сделать первое. Он дает одной рукой приют династии, покончившей свое существование, а другой — признает новую династию. В Англии все одобряют его, за исключением, быть может, некоторых крайних ториев, с герцогом Камберлендским во главе, которому хотелось бы, чтобы Франции была объявлена война для поддержания прав герцога Бордоского. Это романтизм и рыцарство, вполне уместные в устах Шатобриана, но которые не могут быть применимы к нынешнему состоянию Европы. Мир сделался слишком практичен, чтобы можно было действовать в этом духе».

Но каждый, кто видел картину Ж.П.М. Жазе «Царскосельская карусель. Групповой портрет семьи императора Николая I во время костюмированного празднества в Царском Селе 23 мая 1842 года», где Николай и его семья, одетые в средневековые костюмы и рыцарские латы, гарцуют на конях, не может не признать, что Николай был романтиком в душе, почти таким же, как его отец. Легенда гласит, что позже, в 1838 г., узнав о свержении Луи-Филиппа и провозглашении в Париже республики, Николай остановил бал и обратился к своим офицерам: «Господа, седлайте коней, во Франции революция!». Как ни презирал Николай Луи-Филиппа, республики и Конституцию он презирал и ненавидел гораздо сильнее, но это — дело будущего, хотя и не такого уж далекого.

А пока Дарья Христофоровна оказалась права — Июльская революция лишь первая ласточка. Одно за другим волнения вспыхивали в княжествах Германского союза, в ноябре 1830 г. восстание в Польше, затем в Парме, Модене и папской области Романии, в конце лета — в Бельгии. А если Николай I что и унаследовал от своей бабки Екатерины, так это ненависть к республиканскому правлению.