Возвращаясь домой, Владимир думает о том, как внезапно переменилась судьба Александра, и приходит к выводу, что в этой перемене можно найти высший смысл: «Я понимал, что душа покойного Цесаревича была подготовлена царствовать, но пришли дни, когда я понял, что она была слишком нежна для ожидавшего ее черствого времени. Душа Его Брата не готовилась царствовать, но она была готова не только устоять против времени, но побороть его и повести…»

И теперь он особенно внимательно присматривается к будущему императору. И видит вот что: «Цесаревич Александр Александрович в шутку называл себя философом. Но это не было шуткою — он действительно был философом, в смысле такого им добытого мировоззрения, и таких особенностей его духовного существа, которые позволяли ему, во-первых, жить отдельною от других жизнью, и не испытывать влияния людей в той степени, в какой обыкновенно испытывает бо́льшая часть людей, а тем паче, влияния придворной людской среды… Философом, но какой школы? Разумеется, философом христианской школы… он себе не придавал никакой цены и именно поражал своим смирением…». Но при этом князь особенно отмечает «невозможность поколебать известные им добытые основные взгляды и убеждения: до того они были в нем прочны и неотделимы от его духовного самобытного мира…».

Александр II решает женить второго сына на невесте покойного Николая — принцессе датской Дагмар. Александр готов исполнить волю отца, но его сердце не свободно. Еще один приятель великого князя Александра Александровича, граф Сергей Александрович Шереметев, вспоминает: «В полном расцвете красоты и молодости появлялась на петербургском горизонте княжна Мария Элимовна Мещерская. Еще будучи почти ребенком, в Ницце, она была взята под покровительство императрицы Александры Феодоровны. Она была тогда почти сиротою, не имея отца и почти не имея матери. Тетка ее, княгиня Елизавета Александровна Барятинская (кн. Чернышева), взяла ее к себе в дом на Сергиевскую, и я был в полку, когда прибыла в дом Барятинских девушка еще очень молодая, с красивыми грустными глазами и необыкновенно правильным профилем. У нее был один недостаток: она была несколько мала ростом для такого правильного лица. Нельзя сказать, чтобы княгиня Барятинская ее баловала. Напротив того, она скорее держала ее в черном теле. Она занимала в доме последнее место, и мне, как дежурному и младшему из гостей, когда приходилось обедать у полкового командира, не раз доставалось идти к столу в паре с княжной Мещерской и сидеть около нее. У нас был общий знакомый законоучитель протоиерей Сперанский, сопровождавший императрицу Александру Феодоровну в Ниццу. Он всегда очень хвалил ее. Присутствие такой скромной и красивой девушки не могло остаться не замеченным…»