Впечатлений не особенно много. Наиболее сильные – от самой поездки, в особенности от обратной. Мы ехали туда и обратно в международном вагоне, куда попадают немногие счастливцы и где недурно. Грязь, конечно, гораздо хуже, чем была прежде; есть разбитые стекла; где они не разбиты, там окна по большей части не отворяются. Света ночью нет, господствует полный мрак. Но все-таки у каждого целая скамья, спать можно.
С нами в вагоне была главным образом большевичья аристократия: красноармейцы, многие с современными орденами, почти все с отвратительными, глупыми и наглыми рожами. Демократическую публику в вагон не пускают, для этого у дверей на станциях ставят вооруженную стражу. И все-таки она взбирается если не внутрь вагона, то на площадку, и висит на ступеньках, уцепившись за поручни.
Напротив, в остальных вагонах, исключительно теплушках (классные вагоны отменены), набита публика, как скот. Сидит на полу, стоит в открытых дверях, не имея места, чтобы пошевельнуться. Противоположность между аристократией и демократией куда более резкая, чем в старое время, только аристократия-то вся новая. И чувство зависти и злобы у демократии к аристократии едва ли не острее, чем раньше. Я это заметил моему спутнику по купе, красноармейцу. Он возразил:
– Нас при царе в таких же теплушках возили. Правда, только зимой топили, а теперь не топят. А тоже было тесно.
Этот спутник очень характерен. Грубое лицо, совсем не интеллигентное. У него совсем молоденькая жена, недурненькая, видимо, барышня из общества. Я с первого взгляда решил: по старым понятиям – мезальянс, а теперь барышня продала себя за карьеру, за красноармейский паек. По-видимому, так это и есть, только барышня сохранила самостоятельность убеждений: он, большевик, защищает все меры большевиков, в том числе и борьбу со спекуляцией, а она возражает ему, защищает спекуляцию и признает, что все идет к разрушению. Впрочем, и он, защищая борьбу со спекуляцией, противореча себе, нападает на ту форму этой борьбы, от которой непосредственно страдает сам: обыски в поезде. Пока мы ехали туда, у нас было 4 обыска, на возвратном пути – 5.
Приходят в вагон и тщательнейшим образом обыскивают багаж у всех поголовно, обыскивают крайне грубо, перерывая все, не стесняясь мять белье, платье и предоставляя публике убирать после них. У одного красноармейца отобрали, кажется, 30 фунтов муки и еще что-то; он ругался и клянчил. Ему предложили просить в Петербурге, чтобы ему возвратили взятое, – «а мы здесь не можем». Любопытно, что, клянча и жалуясь, он все время ссылался не на общее безобразие такой меры, а на свое привилегированное положение: он-де красноармеец, защищает социалистическое отечество.