– Мне нужно купить несколько книг. Без разрешения не продают, а кто даст разрешение, не говорят. Не вы ли?

Тройка была сконфужена: не знала, она ли может выдать подобное разрешение или нет, и обещала через несколько дней навести справку и дать ответ.

А между тем книги издаются разными большевичьими учреждениями, и сами эти учреждения ставят такие преграды к распространению собственных изданий.

Вчера моя жена встретилась с любопытной барышней, которая до некоторой степени довольна существующим режимом. Она иностранка, дочь очень богатого коммерсанта, владельца магазина на Невском. Вместе с тем курсистка. Родители ее, конечно, разорены, и в настоящее время она своей службой в столовой курсов является поддержкой семьи. К этому можно прибавить, что она недурна собой, видимо, знакома с флиртом, – теперь принуждена разливать суп грязной ложкой в грязные миски в грязной и вечером темной столовой. Казалось бы, налицо все условия для крайнего озлобления. В действительности – как раз наоборот.

– Говорят, что скоро иностранцам будет позволено выехать за границу; мои родители только об этом и говорят; а я не хочу, мне здесь хорошо.

– Как хорошо? Что вам здесь нравится?

– Да как вам сказать? Прежде поезжай на курсы не иначе как в автомобиле, с курсов – не иначе как в автомобиле, в гости – не иначе как с горничной; одна на улицу – ни-ни. А теперь я куда хочу, туда иду.

Таким образом, большевистский режим освободил ее от гнета буржуазно-аристократической домашней обстановки, и она этим довольна. Может быть, и тем, что она, вчера еще девчонка, может быть, любимая фарфоровая куколка, теперь опора семьи. При этом она не сделалась большевичкой, понимает и признает, что режим дурен и, говоря вообще, тяжел; но лично для нее работа не в тяжесть, а свобода от домашнего деспотизма оказалась достаточно сладкой, чтобы искупить другие недочеты режима.

Нужно заметить для объяснения, что служит она в столовой, где служащие воруют припасы вовсю. Соответственно и она охулки на руку не кладет и потому вовсе не страдает от того, что для нас, остальных, может быть, является главным бедствием режима, – от голода. Эти кражи стали настолько общими, что нравственного чувства они не коробят, как в гоголевские времена не коробила «благодарность», – и хорошенькая молоденькая барышня-курсистка, вероятно не чуждая разных общественных идей, преспокойно уносит домой целые караваи хлеба, мешки крупы, муки, картофеля и т. д.; вероятно, и ее отец, честный голландец-коммерсант, так же спокойно пользуется приносимым дочкой провиантом, как она его приносит. Но все-таки это довольство своей судьбой в наше время изумляет. Я счел нужным отметить его: это первый известный мне случай такого рода. Другие довольные, которых я встречал, это ленинцы или полу-ленинцы, сделавшие себе благодаря режиму действительную карьеру, а не заполучившие место вроде горничной в столовой, хотя бы и с возможностью воровать.