Мы, служащие архива, делились на 25 разрядов. Наше ближайшее начальство Шилов533 – архивист 25‐го разряда, 5 или 6 человек – архивисты 24-го, я и многие другие – 23-го, затем идут низшие разряды.

В Политехническом институте свет зажигают теперь в 9 часов вечера. Моя лекция происходит в 7 при свете тусклой керосиновой лампы. Но все-таки я в последний раз читал.

Да, забыл сказать, что я имею право еще на политехнический хлебный паек – ⅛ фунта в будни. Но там почему-то запрещено выдавать хлеб по доверенности; он всегда был порциями по 1½ фунта в две недели (и то в неопределенные дни); не угодно ли из города нарочно ездить в Политехнический институт за 1½ фунтами хлеба, да еще не зная, когда он будет выдаваться!

Любопытный вид представляют улицы Петербурга! Извозчиков почти нет, пешеходы ходят посередине улицы, и там же на санках они возят дрова и разный товар. Иногда очень тяжелые сани с дровами тащат две-три девочки 12–14 лет, а то и меньше. И далеко не на одних «буржуев» выпадает это бремя: беспрестанно видишь женщин, девочек, мальчиков из рабочего класса, которые надрываются, исполняя лошадиные обязанности. То, что в буржуазной монархии исполняли лошади или машины, теперь делают люди, часто даже дети.

На прошлой неделе были морозы. Во многих домах замерзли трубы и воды не было; приходилось носить воду ведрами из соседних домов. В нашем прекрасно выстроенном доме вода замерзла на трех или четырех лестницах, а на одной или двух не замерзла, и я носил воду из одной из соседних квартир, следовательно – сравнительно недалеко. Дохозяйничались! Два года потребовалось для того, чтобы испортить дом. Впрочем, у нас трубы только замерзли; во многих домах они полопались. Что-то будет на третью зиму?

Я уже писал о том, что книги теперь продаются лишь с особого разрешения. Но прежде я думал, что разрешение, по крайней мере, дается легко и является только формальностью, требующей беготни и стояния в хвосте, но всегда увенчивавшейся успехом. Но оказалось, что я ошибаюсь.

Сегодня ко мне обратились с просьбой взять на свое имя разрешение на приобретение сочинений Герцена для другого лица, которое, не имея формальных на то прав, не могло добиться такого разрешения. Вспоминаю, как лет 30 тому назад я искал какого-нибудь профессора, который выхлопотал бы для меня право на приобретение заграничного (тогда запретного) издания сочинений Герцена. Теперь я в качестве профессора имею право приобрести уже не запретного, а изданного правительством Герцена и могу сделать это для другого лица. Но, на беду, я только что приобрел его для себя. Авось об этом не вспомнят и дадут право на второй экземпляр. Но, боже, что за нелепость! Мало того, что существует своеобразная цензура, не разрешающая печатать известных книг. Книги разрешенные, книги, печатаемые с особого благословения правительства, – их могут покупать только лица, кому они нужны для занятий и кто может эту свою нужду мотивировать какими-нибудь формальными основаниями.