Весной мы с Кристофером Ванклином сняли дом в Марракеше и поставили туда марокканские предметы мебели первоочередной необходимости. Это был довольно просторный, разделённый на шесть или семь комнат лофт над базарами Медины. На просторной пологой террасе было приятно расстелить большие тростниковые циновки, кинуть на них подушки и лежать, глядя на звёзды. Началось это всё как наш с Кристофером каприз, но он быстро пришёл к мысли, что там жить ему нравится больше, чем в Танжере, и поэтому Марракеш стал его домом.

Когда наступило лето, Билл Берроуз объявил, что Аллен Гинзберг и Грегори Корсо должны вскоре приехать в Танжер. В тот день, когда они приехали, и мы снова встретились и много фотографировались в маленьком саду отеля Villa Muniriya. Потом, так как отель Muniriya был для них слишком дорогим, они пошли в расположенный поблизости небольшой отель Armor, где сняли очень поэтичную мансарду с видом на гавань.

Приезжал в Танжер и Тимоти Лири[561]. Он тогда ещё преподавал в Гарварде, и пока был здесь, уговорил Билла Берроуза приехать и остановиться у него в Кембридже, чтобы помочь в проведении экспериментов. Я встретил Лири в студии Ахмеда Якуби, среди масок и курительных трубок с длинной ручкой. Уходя, Лири дал мне бутылочку капсул производства Sandoz. До них у меня так и не дошли руки, и я не попробовал. Впоследствии Билл отправился в Массачусетс и прожил у Лири (не больше месяца). Вскоре вернулся в Танжер, заявив, что Лири был самым «чуждым науке» человеком, которого он когда-либо встречал.

За пару лет, когда Билл жил в Париже в так называемом Отеле битников / Beat Hotel на улице Жи-ле-Кёр / rue Git-le-Coeur, д. 9 (где также жил Брайон Гайсин), он свято поверил в идею Брайона, что прозу надо «резать», а потом «склеивать» как попало. Вместе они придумали разные способы, как этого можно добиться. Одним из любимых у Билла был следующий: он записывал на плёнку себя, читающего взятый наобум материал из журналов, газет и книг. Потом прокручивал плёнку взад и вперёд, «врезая» новый материал там, где плёнка останавливалась, и так, пока все фразы не были разрезаны, т. е. получалась нарезка / cut up. Однажды вечером Берроуз пришёл ко мне и показал, как это делается, используя тот материал для чтения, который был в моей комнате. Потом, когда он проигрывал запись, она звучала как проза Уильяма Берроуза и никого другого (однажды, когда я выразил сомнение в целесообразности использования метода cut up в беллетристике, он ответил, что это техника является эффективной «в руках мастера»).