С тех пор, как умер отец Жени Л-ской, «интеллигент», член суда в гор. N., я стала раздумывать впервые, – для чего жил этот человек? И меня поразила вся несуразность его жизни, которой никто не замечал: жил себе человек, учился, стал юристом, чиновником, женился на пустоголовой девчонке, которая родила ему 5 человек детей, в воспитании и развитии которых он не принимал никакого участия. Дети – дочери – выросли пустые, как и мать, и так же равнодушно отнеслись к болезни и смерти отца, как и дочь Ивана Ильича. И когда он умер и я увидела, как мало следа оставил он в памяти жены и детей, – я задумалась над тем, как и зачем он жил. И разрешила я этот вопрос так: жил он не так, как нужно, а следовательно, и не за тем, зачем нужно было.

Когда я читала «О назначении науки и искусства» (т. XII, стр. 279), мысли о социологии – я удивлялась сходству с моими взглядами; только здесь Толстой возражал против утверждения, что «общество есть организм», я же убеждена, что вся эта наука построена на ложных основаниях и стремится к заведомо недостижимой цели.

Мы не знаем, в сущности, зачем весь мир существует, для чего вся наша жизнь и все наше стремление к пресловутому прогрессу… Одна смерть способна была бы натолкнуть на соображение, что тут не так просто, как кажется, – и человечество упорно верит в бессмертие души.

– По неразвитию, – говорят материалисты; а мне так показалось бы удивительным, как это люди жили несколько тысяч лет, верили и вдруг им говорят:

– Вздор, это плод вашей неразвитости. Мы знаем истину, мы – материя и ничего более… и вся наша планета – материя и опять-таки ничего больше.

– Но почему материи свойственно движение? Почему мозг человека так устроен, что приписывает ее движение скорее Высшему Существу, нежели ей самой? Скажут: первое объяснение легче второго. А почему? Кто объяснит это?.. Как я ни сравниваю различные миросозерцания, не нахожу ничего более цельного, более глубокого, прекрасного и поэтичного – миросозерцания религиозного, и я упорно держусь мысли, что если б так называемые христиане жили действительно по-христиански – атеистов и всевозможных степеней неверующих было бы значительно менее. А теперь так легки сомнения оттого, что видишь страшный разлад между жизнью общества и исповедуемой им верой…

Меня мороз по коже пробирает, когда здесь семилетняя Женя, которая никогда не молится, при которой мать за все два месяца при мне ни разу не упомянула о Боге, ни разу не рассказала ей ничего о нем, – эта малютка, приобщаясь, крестится… – Зачем это? С этих лет привыкать исполнять обрядность без смысла и должного чувства: ребенку ничего не внушается, он растет себе, зная, что нужно приобщаться, а зачем и почему – едва ли поймет до того класса, когда станет проходить все по книжке. Словом, религиозного воспитания в нашем обществе нет, отсюда и отсутствие любви и разверзающаяся пропасть между верой и жизнью. В первые века христианства вера проходила чрез жизнь – в дела и была жива; теперь же она не проходит в дело, у нее нет почвы для деятельности, естественно, что она умирает.