– О, конечно, – с радостью согласилась я. Мне было решительно все равно, ехать в качестве прислуги, лишь бы ехать скорее, и я только спросила, когда он мне сообщит ответ.
– Приходите ко мне в канцелярию завтра в 10 час. утра. Не можете? Ну тогда я телефонирую вам в гостиницу часов в 12 или 121/2. А если вы хотите работать в частной организации, то обратитесь к редактору «Казанского телеграфа» Ильяшевичу, у него все сведения.
Я откланялась и вышла с облегчением. Нельзя сказать, чтобы это свидание произвело благоприятное впечатление.
Не получив до часу никакого уведомления, я отправилась в редакцию «Казанского телеграфа». Долго искала я вывески – Казанский Вестник, а Телеграфа – нет.
– Где же он? – в отчаянии спрашиваю городового.
– А вон там, вывеска-то старая!
Вошла в крошечную, низкую комнату, дрянную, но с телефоном; за столом сидело несколько человек, фигура редактора выделялась среди них. Он любезно сообщил, что в настоящее время дело частной организации помощи голодающим сосредоточено у Петра Матвеевича Останкова. Наученная опытом, я предварительно сообщила ему, что дольше трех недель работать не могу…
– Вполне достаточно, – успокоительно сказал он и стал телефонировать в земскую управу; ему ответили, что О-в там.
– Вы поезжайте прямо туда, – посоветовал Ильяшевич.
Несколько ободренная, явилась я в городскую управу. Шло заседание; земцы горячились, говорили, разумеется, о деньгах и, конечно, на кого-то негодовали, говорили, что писали шесть раз о 40 тысячах и напрасно, а Курбатовы счета шлют, требуют… словом, заседание было в разгаре, и я слушала его, стоя в ожидании у конторки. Председатель, очень симпатичный пожилой господин, подошел ко мне, узнал о цели приезда и тотчас же дал письмо к своей жене, которая тоже принимала деятельное участие в работе для голодающих.
Через ½ часа я уже сидела в гостиной г-жи Останковой. Эта дама оказалась особой очень деятельной и без лишних слов объявила мне, что они едут сегодня к себе в имение и отвезут меня на своих лошадях, вместе с Ж., молоденькой, очень славной курсисткой-педагогичкой из Москвы; она ехала в дер. Большие Нырсы, татарскую, на 2½ мес., я же была направлена в село Б. Меретяки в помощь батюшке, так как, ввиду краткости времени, мне одной столовую поручить было неудобно. Мне оставалось только собраться, через два часа мы уже были в пути.
День был жаркий; до Елани – имения гг. Останковых – было около 35 вер. Я с любопытством смотрела на встречные деревни и, проезжая через одну из них, невольно ахнула, увидев на маленькой избушке надпись: Земское училище. – «Еще и хуже бывают!» – отозвалась моя спутница, более меня знакомая с деревней. Невольно защемило сердце при мысли, что еще не то увидишь… И вспомнилась мне виденная где-то на выставке картина, изображающая комнату сельской учительницы: я тогда была на первом курсе и мечтала по окончании стать народной учительницей. Увидев эту картину, эту бедную обстановку – я остановилась, и какой-то смутный страх наполнил душу… я испугалась, малодушно испугалась предстоящей бедности, отречения от того комфорта, к которому привыкла от рождения. Помню, как мне потом стало стыдно и как я нарочно долго стояла перед картиной, чтобы глаз мог привыкнуть к этой обстановке. Так и теперь, при замечании Ж., мне опять стало стыдно. Я перевела разговор на педагогические курсы в Москве.