Еще осенью один приезжий русский познакомил меня со своим приятелем-химиком. Этот молодой человек очень добр, очень мил, но у нас, в сущности, мало общего. Он специалист, погруженный в свои колбы и реторты, и выразился как-то, когда прошел закон о женщинах-адвокатах:
– Ну, хорошо; только могут ли женщины адвокаты быть хорошими матерями?
– Ах, какое горе! – сострадательно ответила я ему в тон. – А могут ли быть мужчины-адвокаты хорошими отцами?
Он растерялся и не нашелся, что ответить.
Но все-таки он славный человек. И поэтому мы, хоть и изредка, но видимся. Я еще не была у него по приезде и сегодня пошла.
Он давно собирался брать уроки немецкого языка в обмен на французский, и я не удивилась, когда встретила в его комнате студента-немца.
Он познакомил нас. Herrmann Карльсен, студент одного из бесчисленных германских университетов, не то Боннского, не то Берлинского.
– Мы собираемся ехать в Сен-Клу, погода такая хорошая. Не хотите ли – поедем вместе? – предложил Дриль.
Я согласилась. И пока он искал какие-то записные книжки, я рассеянно взглянула на письменный стол. На нем лежал развернутый лист приложения к Presse Médicale – список всех парижских госпиталей, их врачей – интернов и экстернов.
Я взяла его, и глаза инстинктивно искали госпиталь Бусико.
Господи, – какой большой лист! сколько фамилий! вот рубрика интернов – Gresson, Chifoliau, Heitz, Meuriot, Pecharmant… где ж он?
А вот – внизу, в левом углу госпиталь Бусико, и там Lencelet! Какое красивое имя! Оно все состоит из мелких ласкающих звуков, самое красивое из всего списка… все остальные звучат как-то грубо в сравнении с ним. В самом деле: Pecharmant… Carrignes, или еще так лучше: Bisch… даже смешно стало.
– Дайте мне, пожалуйста, этот лист… – попросила я Дриля.
– Зачем вам? – удивился он.
– А это для статистики. Мы с одной медичкой давно интересуемся – какой процент иностранцев между экстернами.
– С удовольствием, берите… мне, кстати, он больше не нужен, – согласился добрый Дриль.
А мне даже и совестно не было за свою ложь. И я, в благодарность, была как можно внимательнее и любезнее с ним и его немцем, рассказывала им разные разности, спорила – словом, развлекала их до самого Сен-Клу.
Немец оказался «с душою прямо геттингенской». Сначала дичился и говорил мало, но под конец прогулки читал из Гейне и, прощаясь, торжественно заявил, что «такой женщины, как я, он еще никогда не встречал»…