Эдуар Леруа, размышляя об этой проблеме, так толковал два смысла слова «интеллект», о которых говорил Бергсон: в первом случае это связность, строгая последовательность рассуждений, используемая в процедурах анализа и синтеза; во втором – размах и гибкость, присущие процессу открытия, изобретения. Главным объектом бергсоновской критики стал интеллект первого рода[479], причем, добавим, критика эта была нацелена именно против применения такого рода интеллекта в неподходящей для него области. Выдвинув на первый план иную, интуитивную сторону мышления, подчеркнув дообразную природу интуиции, ее связь с глубинными пластами сознания, с бессознательными процессами, Бергсон вполне ясно очертил ту проблематику, исследование которой стало одним из приоритетных направлений философии XX века.
И все это в целом существенно меняет наши представления о Бергсоне. Давно было ясно, что его, мыслителя, сохранившего верность многим классическим традициям, по-своему тоже искавшего в философии точности и достоверности, но понимавшего их по-иному, безусловно нельзя назвать иррационалистом. «Бергсонизм, – писал еще в 1914 г. Шарль Пеги, – никогда не был ни иррационализмом, ни антирационализмом. Он был новым рационализмом»[480]. Но даже и более смягченное выражение – «антиинтеллектуалист», как отмечалось выше, неточно; Бергсон, думается, вполне обоснованно возражал против такой характеристики. Действительно, ведь Канта, установившего границы деятельности чистого разума, не называют антирационалистом, – и понятно, что Бергсона удивляло, отчего в таком случае на него самого наклеивается ярлык «антиинтеллектуалист»: пусть он сузил функции интеллекта, но при этом освободил его от кантовских ограничений! Отношение Бергсона к интеллекту, вообще его понимание познавательного процесса и участия в нем разных способностей человеческого духа не вписывается в рамки подобных определений – все тут гораздо сложнее. Мы говорили об этом, рассматривая «Творческую эволюцию». Тот период деятельности Бергсона, о котором сейчас идет речь, дает для таких выводов еще больше оснований – не случайно в литературе он даже иногда определяется как «платонистский».
Возможное и действительное. Объяснение в истории
Возможное и действительное. Объяснение в истории
В работах Бергсона 1920-х гг. появились две новые темы, выдвинувшиеся в этот период в центр его внимания: проблема возможного и действительного (и связанная с ней тема исторического объяснения)[481] и сопоставление его концепции времени с теорией относительности Эйнштейна. Обе эти проблемные сферы стали для него полем приложения идеи длительности, представшей здесь в особом контексте.