Нужно различать, подчеркнул Бергсон, два толкования термина «возможное». Одно из них – чисто логическое (по Бергсону, «негативное»), когда под возможным понимается то, что не является невозможным; это просто констатация отсутствия препятствия для реализации чего-то. В данном смысле шекспировский «Гамлет», конечно, был возможным, поскольку ничто не мешало его созданию. Но неверно, что он предсуществовал в возможности реальному произведению, поскольку «Гамлет» возник в самом процессе его написания и заранее нельзя было сказать, что из этого получится. Второе, позитивное понимание возможного – как того, что предшествует, предсуществует реальному, – неприемлемо, по Бергсону, в отношении к живому, организованному миру. Обычно мы в своих рассуждениях смешиваем негативное и позитивное значения понятия «возможное», бессознательно переходя от одного к другому; с этим и связана псевдопроблема.

Слова Бергсона «возможное есть мираж настоящего в прошлом» означают, что люди, находясь в настоящем, постоянно осуществляют ремоделирование, пересоздание прошлого настоящим, причины следствием, выстраивают прошлое исходя из настоящего. Мы объясняем какое-то событие через некоторые предшествовавшие ему события, но с тем же успехом могли бы объяснить его и через иные антецеденты, или те же, но по-иному выделенные нашим ретроспективным вниманием, и в этом случае они предстали бы уже в другом виде. «Мы, к примеру, задумываемся над тем, какими будут искусство, литература, цивилизация завтрашнего дня; мы представляем в общих чертах линию эволюции обществ; мы доходим до того, что предсказываем детали событий. Конечно, мы всегда сможем связать осуществившуюся реальность с событиями, которые ей предшествовали, и с обстоятельствами, в которых она осуществлялась: но совершенно иная реальность (правда, не какая угодно) была бы столь же хорошо связана с теми же обстоятельствами и с теми же событиями, взятыми с другой стороны» (р. 22). Такая специфика исторического познания, являющегося всегда ремоделированием, реконструированием, отчасти и объясняет «позитивную» трактовку возможного. Но это приводит, по Бергсону, к искажениям в понимании прошлого.

Следуя нашей обычной логике, которая по определению является «логикой ретроспекции», мы выделяем в прошлом такие стороны. которые кажутся нам важными сегодня; аналогично мы поступаем, пытаясь определить сегодня, что именно из нашего настоящего станет особенно значимым в будущем. Ретроспективная иллюзия связана с самой природой рассудка, полагающего, что истина вечна и если суждение сегодня истинно, то и вчера оно было и завтра останется таким же (в этом замечании Бергсона сказывается, на наш взгляд, воздействие идей Джеймса). Верой в ретроспективную значимость истинного суждения пропитана любая наша оценка людей и событий. К примеру, мы связываем романтизм XIX века с теми элементами романтического, которые обнаруживаем в классицизме. Но романтический аспект классицизма можно выявить только в силу ретроспективного действия уже возникшего романтизма. «Если бы не было Руссо, Шатобриана, Виньи, Виктора Гюго, мы бы не только никогда не заметили романтизма у классиков прежних эпох, но его действительно не было бы, ибо романтизм классиков создается только путем выкраивания в их творчестве определенного аспекта, а этот аспект, с его конкретной формой, не в большей мере существовал в классической литературе до появления романтизма, чем в проплывающем облаке существует забавный рисунок, который замечает художник, организуя аморфную массу по воле своей фантазии. Романтизм ретроспективно воздействовал на классицизм, как рисунок художника на это облако» (р. 23).