Как поясняет далее Бергсон, его концепция нацелена против «сухого рационализма», созданного «главным образом отрицаниями» (очередной выпад в адрес Гегеля)[477]. Разве не с интеллектом мы прежде всего советуемся? – спрашивает он. Ведь интеллект есть человеческий способ мыслить. Но, если оставить название «интеллект» за познанием духа, то, чтобы отличить его от познания материи, следует различать две интеллектуальные функции, противоположные друг другу, «ибо дух мыслит самого себя, только идя наперекор привычекам, выработанным в контакте с материей, а эти привычки суть то, что обычно называют интеллектуальными тенденциями» (р. 98). Потому, чтобы не запутывать этот вопрос, лучше было бы по-иному обозначить ту функцию, которая связана именно с духом. Как раз это и предполагается, по Бергсону, его понятием интуиции. В одном из писем позднего периода он писал, вспоминая о своих сомнениях при выборе данного термина: «Строго говоря, я мог бы без него обойтись; но это нанесло бы ущерб ясности и удобству», поскольку тогда пришлось бы приписывать слову «интеллект» или «мышление» два различных смысла, между которыми читателю всякий раз нужно было бы выбирать (правда, если удобства Бергсон этим и добился, то ясности, очевидно, нет: ведь именно с термином «интуиция» было связано множество критических высказываний в его адрес). «Именно так, думаю, часто и поступали, не отдавая себе в этом отчета; я предпочел сделать выбор за читателя, используя два различных слова», – добавляет Бергсон[478]; иначе говоря, он полагал, что в предшествующих концепциях понятие «мышление» несло в себе оба смысла, которые он сам развел, отнеся их к понятиям «интеллект» и «интуиция». «Никоим образом, следовательно, мы не приуменьшаем значение интеллекта; мы не изгоняем его ни с одной из территорий, которые он занимал до сих пор; и там, где он находится всецело в своей области, мы приписываем ему способность, которую за ним обычно оспаривала новоевропейская философия. Но мы констатируем существование рядом с ним другой способности, призванной к иному роду познания. Мы имеем таким образом, с одной стороны, науку и механическое ремесло, связанные с чистым интеллектом; с другой стороны, метафизику, которая обращается к интуиции. Между двумя этими крайними точками расположатся тогда науки о моральной, социальной и даже органической жизни – последние из них более интеллектуальны, первые более интуитивны. Но знание, интуитивно оно или интеллектуально, будет отмечено печатью точности» (р. 99).