Бергсоновская длительность противостояла не только «фиктивному» времени науки, но и, по выражению A-И. Марру, «времени историографов, профессоров истории». Будущее в понимании Бергсона открыто, свободно, зависит от воли людей – подлинных творцов истории, а не пассивных ее свидетелей, жертв обстоятельств; реальность многолинейна, в самом процессе ее становления порождается множество возможностей, и ни одна из них не предопределена фатально. В бергсоновской философии, таким образом, содержались очень продуктивные для исторической теории идеи, и они довольно рано были восприняты. Уже Шарль Пеги в работе «Клио», написанной в 1909–1913 гг., поддержал Бергсона. Здесь он применил бергсоновскую концепцию длительности к проблематике философии истории и высказал идею о существовании длительностей народов и длительности мира, о том, что события в жизни народов и мира не подчинены чисто внешнему, хронологически однородному времени, не развертываются с одной и той же скоростью, в одном ритме; события не однородны, носят органический характер, им присущи собственные ритмы напряжения и ослабления, в них существуют моменты подъема и спада, точки кризисов[491].

Историк Марк Блок, один из создателей школы Анналов, сформулировавшей новое понимание задач и методов исторической науки, прямо соотносил свои взгляды с идеями Бергсона. В его знаменитой «Апологии истории» читаем: «Итак, человеческое время всегда будет сопротивляться строгому единообразию и жесткому делению на отрезки, которые свойственны часам. Для него нужны единицы измерения, согласующиеся с его собственным ритмом и определяемые такими границами, которые часто – ибо того требует действительность – представляют собой пограничные зоны. Лишь обретя подобную гибкость, история может надеяться приспособить свои классификации к “контурам самой действительности”, как выразился Бергсон, а это, собственно, и есть конечная цель всякой науки»[492]. Влияние Бергсона явно чувствуется и в работе Р. Арона «Введение в философию истории» (1938). Здесь Арон отмечает, что в известном смысле он руководствовался бергсоновским анализом, и много рассуждает о ретроспективной иллюзии, об особенностях исторической реконструкции прошлого, о том, что «сама эволюция, давая прошлому другое будущее, делает его другим»[493]. Как утверждал Арон в цитированной выше статье, из предложенного Бергсоном различения исторической реальности и ретроспективного взгляда на нее можно «вывести концепцию исторического познания, которая находилась бы в согласии с внутренней структурой реальности. В этом смысле, как часто отмечал А.-И. Марру, Бергсона можно поместить в истоках того идейного движения, которое привело к обновлению, возможно, не столько исторического знания, сколько представления о нем, создаваемого историками и философами»[494].