Суждения этих авторов, на наш взгляд, куда справедливее, чем мнение Р.Дж. Коллингвуда, который хотя и признал, что бергсоновская концепция времени как организации состояний сознания «представляет собой ценный вклад в теорию истории», полагал, что в целом духовный процесс в понимании Бергсона не является историческим, «потому что прошлое, сохраняемое здесь в настоящем, – непознанное прошлое… Следовательно, история невозможна, ибо история – не непосредственное самонаслаждение, а рефлексия, опосредование, мысль. Это интеллектуальный труд, цель которого – размышлять над жизнью духа, а не просто переживать ее. Но, по философии Бергсона, это невозможно – все внутреннее может только переживаться, а не мыслиться»[488]. Надеемся, нам удалось показать на примере работ Бергсона и раннего, и позднего периода, что суть его взглядов была иной, что «глубинное», динамическая схема, интуиция не исключают в его трактовке процесса мышления, а, напротив, характеризуют очень важные его черты.

Многие выводы бергсоновского учения оказались значимыми для историков. Ведь в конце XIX века, когда Бергсон только начинал свои исследования, в их науке господствовала концепция исторического детерминизма. И гегелевская философия духа, и марксизм, и контовский позитивизм с его выделением трех стадий, которые обязательно проходит человеческий дух, способствовали утверждению идеи необходимости в истории. Этому в известной мере благоприятствовало и само развитие истории как науки: историки, воодушевленные открывшимися им возможностями все более полного познания прошлого, совершали экстраполяцию, продолжая выявленную ими линию исторического движения и в будущее, которое становилось тем самым вполне предвидимым, утрачивало момент творчества, новизны. «Историки не сомневались в том, что они познают прошлое таким, “каково оно на самом деле” (Ранке), что дальнейший прогресс знаний и раскрытие все новых цепочек причинно-следственных связей приведут к формулировке законов истории, обладающих такой же точностью и строгой применимостью, какие характеризуют законы природы (Бокль). При этом историк, естественно, сосредоточивался на конкретном исследовании и изображении прошлого и не был озабочен гносеологическими и теоретическими аспектами своей науки: все должно было выйти “само собою”… История познаваема – вот постулат науки “столетия историков”, и нужно признать, что он придавал исследователям большую уверенность в их работе. Историческая мысль редко обращалась на самое себя – с тем большей энергией историки изучали прошлое, и его реконструкция не внушала особых сомнений ни относительно процедур, при посредстве которых она достигалась, ни относительно убедительности получаемых результатов»[489]. Данную ситуацию поставил под вопрос и переосмыслил Бергсон, как это сделали в тот же период или несколько позже другие мыслители – неокантианцы, М. Вебер, В. Дильтей, О. Шпенглер, Б. Кроче, Й. Хейзинга и другие. Подобно им, Бергсон, предложивший новую трактовку времени и свободы, протестовавший против перенесения естественнонаучной идеи детерминизма на сферы, связанные с духом, с человеческим существованием, открыл историкам иные перспективы, показав, сколько творческого таится в их дисциплине, где они сами – отнюдь не пассивные «орудия верификации», подтверждающие, что все произошло именно так, как должно было произойти[490].