Объясняя в начале книги ее цель, Бергсон подчеркивает, что первоначально он задумал ее «в своих личных интересах», стремясь выяснить, в какой мере его концепция длительности может быть согласована с теорией Эйнштейна. «Мое восхищение этим физиком, убеждение, что он даст нам не только новую физику, но также некоторые новые приемы мышления, идей, что наука и философия суть дисциплины различные, но созданные для взаимного дополнения, – все это внушило мне желание и даже вменило в обязанность произвести тщательное сравнение» (с. 5). Однако вскоре Бергсон понял, что его замысел имеет более широкое значение. Хотя его концепция длительности, бывшая следствием непосредственного опыта, не приводила с необходимостью к гипотезе универсального времени, она, по его словам, «очень естественно гармонировала с этой гипотезой» (там же). А соотнесение такой гипотезы, согласующейся с обычной верой людей в единое универсальное время, и теории относительности представляло общий интерес, поскольку показало бы собственно философское значение взглядов Эйнштейна и могло помочь философам лучше уяснить их. Теория относительности дала самому Бергсону и хороший повод вновь привлечь внимание философов к проблеме времени, в которой он видел ключ к решению важнейших философских вопросов, и выявить в ней новые аспекты. С этой целью Бергсон и решил «проследить все переходы между психологической и физической точкой зрения, между временем в обычном смысле и временем в смысле Эйнштейна» (с. 7). Поэтому он разбирает очень подробно саму теорию (оставаясь главным образом в рамках специальной теории относительности, но подчеркивая, что сделанные им выводы вполне можно отнести и к общей теории), опыт Майкельсона-Морли, преобразования Лоренца, парадоксы, связанные с данной теорией и обсуждавшиеся в ту пору физиками и философами.

Книга «Длительность и одновременность» интересна тем, что в ней Бергсон, рассуждая о теории Эйнштейна, с большей четкостью, чем прежде, формулирует некоторые собственные представления – в частности, свою концепцию движения. Он признает, что движение, изучаемое наукой, – это относительное движение, заключающееся во взаимном перемещении тел. В этом смысле Декарт, говоря о том, что всякое движение относительно, верно сформулировал точку зрения науки, и истина здесь на его стороне, а не на стороне Ньютона, утверждавшего абсолютность движения. В философии речь об абсолютности движения может идти при определенных условиях: «Если я сам считал необходимым допустить абсолютное изменение во всех тех случаях, где наблюдается пространственное движение, если я считал, что сознание усилия свидетельствует об абсолютности сопровождающего его усилия, то я прибавлял, что рассмотрение этого абсолютного движения интересно только для познания нами внутренней стороны вещей, т. е. для психологии, переходящей в метафизику» (с. 33). Действительно, еще в «Опыте» Бергсон противопоставил в этом плане точки зрения физики и психологии, а в «Материи и памяти» и во «Введении в метафизику» показал, что присущее реальности изменение, выступающее для сознания как абсолютное, становится относительным, когда проявляется внешним образом, в пространстве, поскольку сводится к взаимному перемещению. От теории Эйнштейна он ждал полного доказательства данного тезиса (в применении не только к равномерному, но и к ускоренному движению) и, соответственно, решения проблем, накопившихся в данной области в физике. Почему для Бергсона это было важно, выяснится немного позже.