Эту мысль я тут же выражаю вслух.

– Вот и я тебе то же самое пытался объяснить, – говорит он.

– Значит… ты с ней… в связи?! – со стынущей кожей спрашиваю я.

– И-и-нна! – говорит он искренним, нежным голосом, глядя на меня. – Тьфу, ты черт! Прости. Ты меня совсем скоро с ума сведешь! Постой! Постой, я тебе говорю! Чего ты обижаешься? Ты сама постоянно – Инна, Инна, Инна, Инна… – невольно собьешься на Инну.

Я останавливаюсь у дверей, синеющими, холодеющими губами едва слышно говорю:

– Я имя «Инна» ни разу не произнесла!

– Ну, так мы весь вечер о ней говорим! Постой, дай запереть дверь! – говорит он, выбегая за мной на лестничную площадку.

Меня уже нет, есть моя синяя холодная тень, все еще уверенно идущая вниз по лестнице, но вот-вот готовая рассыпаться и развеяться по миру как пыль.

– Постой! Постой, ненормальная! – кричит Гарик, сбегая вниз по лестнице, догоняя меня. – Я отвезу тебя домой. Я имею право тебя отвезти?

Засыхающие дороги, деревья, трава, кусты вдоль шоссе сморщиваются, уменьшаются в размерах, блекнут, поникая засыхающими головами. Воздух пересох.

– Куда ты едешь? – глухо говорю я в натянутой пересохшей пустоте, заметив, что он проехал наш съезд.

– Не спеши, проедемся, – говорит он, пристально глядя на дорогу.

В самом деле, куда спешить? Разве теперь уже не все равно?

Сизый, холодный, глухой океан показывается в окнах нашей машины, и вдруг при виде этого океана отдаленный просвет спасения образовывается в моей голове.

– Докажи мне, что я не права, – вдруг говорю я. – Выкупайся в этом океане, если ты меня любишь.

Он смеется.

– Какой сейчас месяц – декабрь? – говорит он.

– Именно. Именно потому, что сейчас декабрь, я хочу, чтоб ты в этом океане выкупался. Выкупаешься – значит, любишь. Значит, может быть, я прощу. Нет – значит, все.

Гарик молчит. Машина мчится вперед.

– Ну? Выкупаешься?