– Опомнись, малыш! В чем ты меня упрекаешь?

– Да? Да? А это что? Это? – говорю я, вскакивая с места и обеими руками хватая разбросанные на ковре кипы фотографий.

Запечатленные навеки минуты счастливой любви: он и она, улыбающиеся, он и она в обнимку, он и она с крошкой Олечкой…

– Я клянусь тебе, между нами ничего нет. Это старые семейные фотографии. Что же мне их, по-твоему, выбросить?

– Сколько! Сколько этих фотографий?! И так бережно их хранить!

– Я люблю тебя очень сильно. Что я должен делать, чтобы доказать тебе, что это правда? – говорит он без всякой интонации в голосе, без какого-либо выражения на лице, как докучную фразу, которую он принужден повторять, повторять, повторять. – Она, когда уходила, не забрала их. Вот они и остались у меня, – говорит он.

– Значит, они лежат у тебя по инерции? Значит, не потому, что это для тебя дорогая память? – говорю я резко и отрывисто, снова поворачиваясь к нему. – Тогда, дай, я разорву их!

– Малы-ы-ыш… ну что ты!

– А! Нельзя?! Стало быть, они тебе дороги! – говорю я, вырываясь из его пытающихся схватить меня рук и уже не умея сдержать закипающие слезы.

– Но, родная моя, пойми ты, что, кроме нее, на этих фотографиях еще я, Олечка. Это не она, это мое прошлое.

– Дай разорвать, дай разорвать! – говорю я уже не столько гневным, сколько умоляющим голосом.

– Делай, как хочешь, – говорит он, вставая с кровати и садясь в кресло. (Посмотрите на этот язык жестов! Сразу от меня!) – Рви (!), если тебе легче от этого. Безумная моя! Рви. Что я могу с тобой сделать.

В большой мусорный пакет летят фотографии. Пачки, пачки фотографий! Если фотографий столько, то, сколько было дней, сколько ночей! Он обнимал ее по ночам, как меня. Сколько его поцелуев знала она! И он ей был родным, как мне. И она, так же хорошо, как я, знала его запах.

С отравленным огнем, разлитым в моих жилах, я сваливаю мешок в раковину и поджигаю.

Выхожу в зал с чувством некоторого облегченья, облокотившись на дверь и скрестив на груди руки, смотрю на него пристально, пытаюсь понять, больно ли ему.

По его лицу трудно что-нибудь понять, но чутьем влюбленного (а это чутье редко ошибается) я чувствую, что он позволил мне сжечь их не потому, что ему все равно, а потому что я на него надавила. Ведь здесь – какие ни есть – реальные отношения, а там – как оно ни сладостно – уже прошлое. И тут, новая мысль осеняет меня…

«Как я глупа! Как я глупа! Ну разве тем, что я сожгу фотографии, я смогу сжечь его чувство, если оно есть? Если он с ней в тайной связи, то разве сожжение этих фотографий что-то изменит?»