Вот исчезла стеклянная дверь и тревожные глаза мамы за стеклом.

Я иду по угасающим улочкам Бруклина. Сумерки легкими мазками закрашивают теплый воздух. Автомобилей почти нет, и в тишине слышно, как шуршит свежераспустившаяся листва. Людей тоже почти не видно; где-то там все гуляют воскресным вечером. Вот только какая-то американка, на вид, так, лет тридцати, прогуливается с собакой. Они идут, такие завидно спокойные, умиротворенные, совершенно не ведающие о дребезжащих внутренностях, как при землетрясении, внутри маленького человека, проходящего мимо них по райски благоухающим улицам Бруклина и несущего землетрясение плотно закупоренным внутри себя.

Воскресным вечером, в мае (!) она гуляет с собакой, а не с мужчиной. И не сходит от этого с ума… как ты… один вечер без него провести не можешь – разве это нормально? Он спокойно живет без тебя, вечер с родственниками предпочитает вечеру и ночи с тобой. Не знаю, не знаю – что нормально, а что не нормально. Еще даже до конца не стемнело; как же мне прожить еще целый вечер и целую ночь?

А вечер-то, посмотрите, какой! Запахи весны просто переполняют меня отчаяньем. Ну хоть когда-нибудь дождусь я в этой жизни Любви? Годами не удовлетворенное сильное желание уже переросло в одну сплошную боль.

Тихие улочки постепенно пропитываются болью до невыносимости. Совершенно больше невозможно выдерживать эту райскую тишину, из каждой поры которой, как из губки, сочится невыносимая боль. Я сворачиваю на светящуюся в неонах, оживленную Кингсхайвей, и при виде множества людей, движущихся машин, при равнодушных звуках жизни мне становится легче.

Вот машина, набитая девчонками и мальчишками, моими ровесниками, тормознула на светофоре. Они шумные, веселые, гудят мне вслед. Наверно, девчонок в их машине меньше, чем мальчишек. А что, если другими глазами посмотреть на них? Почему я так твердолобо исключила для себя американцев, арабов, индусов, китайцев – словом, всех людей, с которыми я могла столкнуться на улицах города Нью-Йорка? Всех – за исключением выходцев из России.

Откуда такая твердолобость? Ты погибаешь, но не садишься в машину к испанцам, только потому что они испанцы! Живя в России, о мальчике-испанце ты могла только мечтать. Почему теперь, в городе с населением в десять миллионов человек, ты посадила себя в вакуум?!

Все это говорит мне рассудок. Чутьем же я безошибочно знаю, испанец меня не согреет. Меня может согреть и успокоить только свой.

Тот, который знает все книги, все песни, все стихи… Как Гарик. Если я начну одну строку в любой песне, он тут же ее сможет продолжить. Если я начну читать стихотворение, он тут же узнает, что это и кто написал. С Гариком можно обсудить любую книгу… А без этого всего – что может меня связывать с человеком? Какие стихи я смогу обсуждать с арабами? Какие книги – с испанцами?