– Здесь вечность никто не убирал, – жалуется она. – Вот я болею, и никто, никто из вас не поможет…

– А почему Таня не уберет? – спрашиваю я.

– Потому что тоже ленивая, как и ты, мать совершенно не жалеете…

Все расходятся из гостиной по углам, и я начинаю убирать. Я сваливаю все тарелки в одну кучу в раковину, вытираю со стола, опрокидываю на стол стулья, вверх ногами. С шумом восходят на стол один стул за другим, я чувствую рьяную ненависть к этим стульям. Бабушка путается под ногами, и это выводит меня из себя. Я с трудом удерживаю себя, чтобы не орать на нее.

Включив пылесос, я начинаю чистить ковер.

– Что ты так бурно трешь этот бедный ковер? – говорит мне мама, входя. – Спешишь что ли куда?

В самом деле, что это я тру с такой силой, ведь я никуда не спешу.

– Нет, – говорю я, – я свободна до самого вечера.

Я стараюсь расслабить напряженность своих рук и работать спокойно. Моя посуду, однако, я не могу преодолеть раздражения, возбуждаемого во мне каждой ложкой, каждой тарелкой. Я начинаю работать быстро, чтобы избавиться поскорей от этой ненавистной работы.

Лихорадочным темпом вылизав всю квартиру и избавившись наконец от этого, столь раздражавшего меня бремени, я со странным чувством обнаруживаю, что тяжелое бремя, несмотря на законченную уборку, осталось со мной.

Мне непонятно, чего это я так спешила, так как теперь, когда я осталась без дела, тяжесть во мне стала более невыносимой, а день еще так далек от вечера. Я ловлю себя на том, что я как будто жду звонка с роковым сообщением. Я знаю, что никаких роковых сообщений не будет; никто не болеет, никто не умирает, с Гариком мы не в ссоре, вечером он приедет. Нет никаких сомнений в том, что он повез родителей в аэропорт встречать тетю, приехавшую в гости из Хмельницкого. Я сама, когда мы зашли к его родителям, видела, сколько еды наготовила его мать для гостей. Вечером ожидали «весь Хмельницкий». Я понимаю и то, что, привезя родную тетю, которую он не видел десять лет, Гарик, не может тут же попрощаться и уехать. А пока накроют на стол, посидят, поговорят, – наступит и вечер. Я все это понимаю… но отчего мною владеет такая тревога?

* * *

Я иду с сестрой по солнечной улице и, глядя на тени от листьев на асфальте, на светлое воскресное небо, на яркую зелень, переливающуюся на солнце, думаю о том, когда же наконец окончится ожидание жизни и начнется сама жизнь? Вот еще один бесценный день моей жизни безвозвратно уходит, умирает у меня на руках, и я ничего не могу с этим сделать.

Я иду в переливающихся солнечных бликах и слышу, как глухо бьется мое сердце: «бух, бух, бух!»