Молодежь здесь, кроме марихуаны и баров, ничего не знает и знать не хочет.

В Гарике сосредоточен тот мир, который мне жизненно необходим.

Здесь, вдали от родины, это становится критическим условием; хоть через мужчину питаться всем тем, чем я не могу питаться от окружающего мира. Живя в Союзе, я бы могла полюбить и испанца, и американца. Там, в Союзе, было сколько угодно этого всего, чему с трудом можно дать название, и один лишь «нерусский» мужчина был возможен, когда все остальное было «свое». Здесь, где я задыхаюсь без своей утерянной дома сути, мужчина, именно «русский» мужчина, и не просто «русский», а русский интеллектуал – катастрофически необходим для спасения.

Оказывается, можно умереть и физически из-за погибели души.

Моя душа умирает без пищи. Вследствие этого я физически умираю.

Улицы чужие, чужие люди, фильмы чужие, идеалы чужие, все чужое – родной мужчина только и может спасти!

Я иду, и меня знобит от холода, хотя все уже ходят в летнем. Меня просто колотит, и зуб на зуб не попадает от этого оживленного бурления кишащей людьми улицы. Меня колотит оттого, что я, максимально напрягая все внутренние силы, с отчаянием тонущего ищу спасения и – не нахожу.

Вот, вижу, идут навстречу сгорбленные, трясущиеся, еле-еле передвигая свои ноги и крепко держась друг за друга старичок и старушка. Эта картина неожиданно поражает меня: вот, когда можно уже совершенно не бояться потерять любимого! Здесь уже только смерть разлучит! Ну, что – согласна поменяться местами с этой старушкой? Зато ты приобретешь надежную привязанность Гарика. Хотела бы поменяться с ними местами? Да или нет?

Хоть я и задавала себе этот вопрос с сарказмом, к своему ужасу и изумлению, я чувствовала, что усталость от нестабильности моих личных взаимоотношений была уже настолько велика, что я, пожалуй, согласилась бы и на это. Только бы приобрести эту уверенность в нем, в Гарике.

* * *

В лихорадке отчаянно прыгающих неонов, словно спасательный круг, показалась на краю темнеющего неба переливающаяся вывеска: «Ликерз».

Дома, распечатав бутылку, я наливаю себе три унции водки, пью залпом, запиваю простой водой из-под крана, и, покуда я еще споласкиваю стакан и склоняюсь к холодильнику, чтобы отдать ему бутылку, я уже чувствую, как приятное тепло разливается у меня под ложечкой, растекается по телу, как приятно качаются на волнах продукты в холодильнике, пол на кухне, мысли в голове… Я иду в спальню, с наслаждением переставая чувствовать свои ноги. Я плюхаюсь на постель, и она, как челнок на воде, качается и плывет. Я ложусь, созерцая эту качку, и мало-помалу, тяжелая глыба в моей груди становится невесомой, как щепка на воде.