– Кто, вы все? Видишь, значит, тебе еще кто-то об этом же говорил?

– Как же… Все мои психологи… Да вообще, все окружающие, только и норовят, чтоб меня за это укусить, унизить.

– Никто тебя не хочет унизить. Они, наверно, жалеют тебя, пытаются образумить. Пойми, это Америка! Здесь жизнь тяжелая, все пашут, как волы. Работая одному в семье, здесь не выжить. Мужик должен быть безумцем, чтобы повесить себе на шею полностью летающую в облаках бабу. А ты к тому же с ребенком. Причина, скорее, в этом.

– Жалеют меня? Вы все себя пожалейте, если живете с таким мировоззрением. Все так у вас рационально, так прозаично, а главное, американизировано.

Мало-помалу Танька устала меня переубеждать и в конце концов сказала:

– Черт с тобой, делай что хочешь!

Интересно, она действительно считает, что у меня «интересное» лицо или просто льстит? Наверняка льстит.

Разве скажешь человеку в лицо: «Да, твое лицо оставляет желать лучшего».

Дуреха, бережет меня, думая, что мне будет тяжело перенести операцию. Она не понимает, две, даже три операции – все лучше, чем неразделенная любовь.

Безусловно, у меня нормальное (не безобразное) лицо! Ну и отношение ко мне, соответственно, так себе. А если, скажем, у меня было бы потрясающее лицо – так, чтобы взглянул, – и дара речи лишился! Тогда хотела бы я посмотреть, как Гарик приходил бы и храпел в моем обществе.

* * *

Снятся мне сны, после которых я шальная. Ревность, ревность, ревность. Плохо помню содержание, но помню ощущение. Какая-то молоденькая девушка у нас в гостях. Сидит с краю на диване. Коротенькая юбочка, чулочки. Он ходит по дому в своих джинсах и толстой свободной рубахе, большой, сильный, ходит, словно принюхивается, присматривается к ней. Я чувствую это. Вся насторожена, как струна. Дети – Саша и Оля – сидят с ней рядом на диване. А справа полно места.

Гарик подходит и садится между нею и Олей, втискивается. Так тесно, что он натесно прижат к юным ногам незнакомки, к ее телу. Их тела прижаты друг к другу вплотную так, что я на расстоянии чувствую, как они возбуждаются от соприкосновения. Его огромная ножища почти задавила ее тоненькую ножку. Они сидят так, в то время как по другую сторону дивана полно места. Эта явная наглость выводит меня из равновесия. Я ору, кидаюсь на него (обычный вид наших ссор), я сгораю от негодования. Ведь это совершенно ясно, он сел так тесно к ней, тогда как справа полно места! Но ему не докажешь.

Он утверждает, что я больна. Что? Ему уже нельзя даже на диван рядом с женщиной сесть? Что? Ему нужно уходить из дому, если у него гости? И что? Ему вообще нужно сидеть в тюрьме, чтобы я была счастлива? (Обычное его поведение и слова.) Он раздражен и видно, что он действительно считает, что он прав.