Сестра рассказывает мне о человеке, к которому мы идем и о своем деле. Я стараюсь вслушиваться в ее слова и успокоить сердцебиение.

Черт побери! Да что со мной такое? Ведь не должно быть так. Просто неврастения какая-то…

Я замечаю, что слишком тесно сжимаю в руке свою сумочку. Разжимаю судорожно сжатые пальцы и стараюсь расслабить и успокоить свое тело.

Увидев номер дома и поняв, что мы уже пришли, я испытываю такое облегчение, как будто я все это время спешила спасать кого-то и не была уверена, застану его в живых или нет. Увидев дом и вспомнив, что спасать никого не надо и что никто не в опасности, я с облегчением перевожу дух.

Избавившись от дела сестры и вернувшись к родителям, я начинаю изнывать от того, как утомительно долго умирает день и от тревожной неопределенности наступающего вечера. Чем ближе к вечеру, тем тревожней на душе. Отчего такие тревожные предчувствия… Ведь я почти точно знаю, что он позвонит…

Позвонил.

– Малыш? Как ты там? Скучаешь без меня? – голос оживленный, старается перекричать шум, плохо меня слышит…

– Я в порядке, все хорошо, говорю! – приходится кричать, он ничего не слышит.

– Ты хочешь, чтобы я приехал?

Нет ничего необыкновенного ни в этом вопросе, ни в голосе его, только каким-то образом я услышала его так: «Можно я не приеду, малыш? Я боюсь тебя спросить об этом прямо, потому что ты можешь обидеться».

– Если хочешь, можешь остаться, – говорю я.

– Точно, малыш, ты не обидишься?

– Конечно, не обижусь, глупый.

– Ну хорошо, моя родная, тогда я целую тебя, – голос радостный, освобожденный. – Я позвоню тебе завтра.

– Ага… – Только бы скорей бросить трубку и выйти из этого невыносимого дома.

* * *

Преодолев все препятствия – цепляющуюся с вопросами маму, надевание какой-то одежды, множество дверей и опять-таки в каждой двери маму, – я наконец оказалась на улице и почувствовала облегчение. Мама все еще стояла в дверях подъезда и в сотый раз спрашивала одно и то же: точно ли, что мы не поругались с Гариком, точно ли все в порядке? Уверена ли я, что я пойду прямо домой? Уверена ли я, что ничего не случилось?..

Наконец она закрыла дверь подъезда, но все еще продолжала стоять за стеклом. Осунувшаяся, постаревшая, заботливая моя мама, такая чуткая к малейшей моей боли и так пренебрегаемая мной. Она сверлит меня глазами, боясь докучать мне своей назойливостью и пытаясь без слов понять, что со мной произошло. Ее фигура излучает столько напряжения, что мне приходится найти в себе силы выжать из себя улыбку и помахать ей рукой. С каким-то странным чувством, хладнокровно, как о ком-то другом, я подумала, что единственное проявление моей любви к матери теперь, – это бесконечное чувство вины.