И вот уже через полчаса я жалею, что позвонила. Мало, что они меня, совершенно физически здоровую, на носилки насильно уложили, мало прилепили к носу кислородную маску, как умирающей от инфаркта, отца, бог знает, зачем приволокли, а теперь продолжают мучить допросами.

Я понимаю, что медицина мне, скорее всего, не поможет. Здесь не болезнь. Здесь другое. Что лечить? Ведь я не больна. Но я медлю, медлю с окончанием жизни. Я вяло хватаюсь за последние прутики и соломинки: а вдруг все-таки спасут. Я знаю, что я приехала, нужно выходить. Но, Боже мой, как же нелегко это, такое простое сделать.

* * *

– Я уезжаю в Союз, Гарик.

Гарик смотрит на меня, он понимает, что это серьезно.

– Попробую построить свою жизнь там, – продолжаю я. – Если у меня там получится, я увезу своих. Нет смысла сразу всех тянуть, а вдруг Союз действительно – моя иллюзия. Сейчас это все легко стало. Поеду пока я одна.

– А если не получится? – спрашивает он, и я понимаю, что Гарик останавливать меня не будет, принимает мой отъезд.

Понимание это очень тяжело для меня, но я держу себя в руках. Мучиться мне осталось совсем недолго. Поэтому я терплю относительно спокойно.

– Единственное, что меня все это время держало здесь, – это ты. Теперь, когда я вижу, с тобой ничего не получается, я наконец могу уехать.

– Уезжай… – говорит Гарик (лицо его бледно). – Да поможет тебе Бог.

Я начинаю плакать, не могу сдержаться. Настоящий невротик.

– Я очень люблю тебя, – говорит Гарик.

Что ему еще сказать плачущей девочке? Если бы любил, разве отпустил бы? Но, что ковырять больную рану. Я уезжаю. У меня уже есть билет. Что бы Гарик ни сказал мне, я все равно уезжаю. А все-таки больно, когда вижу, что он меня отпускает.

– Когда твой билет?

– Послезавтра.

– Так скоро?

– Да. Я не могу больше ни дня оставаться здесь. Я очень больна.

– А там ты выздоровеешь?

– Я постараюсь.

– Почему ты не можешь выздороветь здесь?