При виде папы я, совершенно не понимая почему, начинаю плакать. Даже несмотря на уколы, которыми меня одурманили. Я прощаю папе все: он же искренне любил меня. Он действительно хотел, как лучше, а вышло наоборот. Так бывает. Он не виноват. Потеряв любимую старшую дочь, он сам окажется жертвой. Разве он мог этого хотеть? Жизнь так распорядилась.
– Как ты здесь оказался? Зачем ты пришел?
– Доченька! – говорит папа, и впервые за всю свою жизнь я вижу, как плечи его трясутся и он плачет.
Папа не может какое-то время говорить. Даже в день нашего приезда в Америку, в самый заветный день его жизни он не плакал. Я думала, папа не умеет плакать.
– Доченька, не убивай нас! Подумай о своих стариках. Подумай о Сашеньке. Тебе же еще даже нет двадцати пяти лет!
– Ну и что? – равнодушно спрашиваю я, лежа на носилках.
– Да если бы мне сейчас было – двадцать четыре или даже двадцать пять лет!!! Я бы мир перевернул! Я бы всю Америку наизнанку вывернул, а потом вниз головой опрокинул! Тебе же еще нет и двадцати пяти!!! Опомнись, девочка моя!
– Легко тебе говорить. Ты попробуй один камень в фундаменте Америки на миллиметр сдвинь. Думаешь, если двадцать пять лет, то все сможешь? Было время, и тебе было двадцать пять, что же ты Советский Союз вниз головой не опрокинул?
– Все образуется. Я обещаю тебе. Я сделаю все, что ты хочешь. Если хочешь… Ну хочешь, мы все вернемся в Советский Союз?!
– А не поздно, папа?
– Не поздно. Совсем не поздно. Твоя жизнь только начинается. Что мне, старику? Я же все это для вас затеял. Я хотел, чтобы
– Я знаю.
– Поехали домой. Не нужен тебе госпиталь. Давай подпишем бумаги. Они тебя здесь по настоящему свихнутой сделают. Ты будешь в порядке. Правда?
– Я не могу больше мучиться, – устало говорю я. – Я дошла до ручки. Больше не могу. Я не могу приспособиться к этому миру. Этот госпиталь – моя последняя попытка. Если они мне не помогут, я хочу прекратить свою жизнь. Не могу больше мучиться.
– Доченька! Лишить себя жизни в двадцать четыре года!!! Из-за какого-то Гарика?! Опомнись! У тебя еще двадцать таких, как он, будет!
– Нет, папа. Нет. Никого у меня не будет. Гарик – был мой последний шанс. Такой, как Гарик, – в Америке один. Я не смогла адаптироваться в этой стране. Я не смогу здесь встретить никого другого. Я не смогла здесь найти применения себе, не нашла своего места. У меня ничего нет: ни работы, ни творчества, ни друзей, ни-че-го! Гарик был последним шансом, и даже это – не получилось. Я ни на что не гожусь. Никому не нужна. Для чего мне жить, если это никому и ни для чего не нужно? Я признаю свое поражение, готова покинуть поле битвы.