Он вышел. Вернулся с бутербродами.

– Съешь, пожалуйста, что-нибудь.

Я лежала не двигаясь. Меня тошнило от запаха съестного. Я попросила убрать их подальше от моего носа.

Он отошел к столу и стал есть сам. В тишине слышно было, как он жевал.

Глава семнадцатая Август – сентябрь 1989 г.

Глава семнадцатая

Август – сентябрь 1989 г.

Зловеще мигающий свет и сирена «неотложки» прямо у нашего подъезда на Кингсхайвей. Обычно такие амбюлансы[102] приезжают за пожилыми, попавшими в автокатастрофу, переживающими инфаркт или инсульт. Самоубийцы – явление крайне редкое, во всяком случае, в Бруклине. Самоубийцы, умоляющие спасти от навязчиво преследующего самоубийства, пожалуй, совсем невиданное явление.

Соседи собрались вокруг «неотложки», интересуются, кому это стало плохо, кто умирает. Внутри, на носилках лежит молодая, а вовсе не старушка или старичок, у молодой не инфаркт и не инсульт, и она не после катастрофы, однако, бог весть вследствие какой болезни, она на волоске от смерти. Справа и слева стоят люди, оказывая медицинскую помощь. На носу у больной, черт знает зачем, кислородная маска. Сестра, сидя на стульчике здесь же, записывает информацию. Минуты уходят. Жизнь человека висит на волоске. Доктор висит на связи с госпиталем, ему дают инструкции, а он их выполняет.

Летний день. Конец августа.

Только что прошел сильный дождь, и в природе стало свежо и тихо. Примерно около четырех часов дня. Вот и все: никогда не думала, что такой короткой будет жизнь. Полной мучений. Стоило ли приходить в этот мир? Как удивительно спокойно я воспринимаю: сегодня – последний день моей жизни. Вот эти улицы, эта зелень, эти лица людей, эта беспрерывно куда-то несущаяся жизнь вокруг… жаль ли мне хоть чего-либо? Я трезва, совершенно трезва. В прямом и переносном смысле этого слова. Я не верю в поступки, совершенные под воздействием водки или наркотиков, под влиянием какого-то аффекта или в невменяемом состоянии. Все это я пережила, и неоднократно, и нашла в себе силы не совершить никаких глупостей под воздействием минутного сумасшествия. Сейчас другое. Сейчас – спокойное, трезвое, окончательное созревание: нет смысла более жить.

Не могу, не хочу больше мучиться.

Зачем в конце концов так бороться и цепляться за эту жизнь, если она – это одни сплошные мучения, если, несмотря на нечеловеческие усилия, на многолетние старания, ничего невозможно изменить и исправить. Оступившись невзначай, я покатилась вниз с обрыва, билась о камни, царапалась о кочки, впивалась ногтями в землю, испытала весь спектр острых ощущений: страха, ужаса, боли, испепеляющего желания выжить, выкарабкаться… Этому процессу борьбы уже много, мно-о-о-го лет. Больше карабкаться и биться у меня нет сил.