Другая подобная метафора – «сход с орбиты». «Да, невесело быть человеком, выскочившим из орбиты» (30 декабря 1946). «При такой философии не мудрено „соскочить с орбиты“ в небытие и сознательно кончить с сознанием» (14 декабря 1947). «Человек ‹…› не может выскочить со своей орбиты» (18 апреля 1948). О себе: «Трагедия человека ‹…› соскочившего с предписанной природой орбиты» (3 июля 1948). «Хотелось бы сорваться с этой орбиты, выскочить» (13 сентября 1948). «Сошел с рельс людского трафарета и пока без орбиты» (31 декабря 1949). Вариация этого же образа, естественная для физика, понимающего орбиту математически, – потеря координат. «Давно сорвался с обычных человеческих координат, какие-то надмирные высоты…» (24 мая 1942). «…соскакиваю с одной системы координат на другую, не удерживаясь ни на одной» (15 апреля 1944). «„Человек, потерявший координаты“ – это довольно правильно определяет мое состояние последнее время» (9 мая 1945). «…у меня болезненная „одержимость“, не могу отвязаться, стать на привычную систему координат человеческих интересов определенного времени и места» (21 апреля 1946). «…мои координатные системы скачут одна за другой, и неизвестно, на чем остановиться» (12 декабря 1948). «Постоянное стремление сорваться с обычной системы координат…» (30 октября 1949).

Орбиты, с которых тянущее себя вверх сознание соскакивает (или хочет соскочить), обычно в небе (астрономический термин). Метафора сознания, возвысившегося над повседневностью, тут вдвойне уместна. Еще в ранних дневниках Вавилов употребляет выражение «смотреть на все „des point de vue de Sirius“» (16 июня 1915) – «С точки зрения Сириуса». 23 декабря 1941 г. – тот же мотив: «Смотрю на все как будто из другой звездной системы». «Сверхличная точка зрения на все» (8 ноября 1947) – в том числе на самого себя – упоминается во многих записях. «…подымаюсь до леденящих высот безысходного объективизма. Отсюда все факты начинают казаться такими же, как полет пера из вороньего крыла, поднятого порывом ветра» (29 ноября 1940). «Срываю и сорвал с себя многие житейские путы, физиологию, зоологию, куда-то поднялся. Но дальше нельзя» (11 июня 1942). «…сознание, соскочившее с житейских рельс и движущееся как-то поодаль, сверху. Не то изнутри, не то „с птичьего полета“, но, во всяком случае, смотрю не оттуда, откуда положено природой» (13 июня 1948). Высота и влечет – «…напоследок хочется на высоту, в настоящую науку и философию» (18 марта 1945), – и пугает. «Слишком высоки высоты, на которые задираюсь „для себя“» (25 мая 1947). Сознанию, зависающему над бездной «в попытках подняться все выше и выше» (14 ноября 1943), снова так нужен спасительный крюк: «Надо крепко зацепиться. Иначе повис в пространстве» (20 апреля 1950). В связи с этим образом – сознания, вознесшегося ввысь, – оригинальный смысл у Вавилова приобретает и образ «сверхчеловека». «Сверх-» в этом слове – не надменное превосходство, а возвышение над самим собой (в сверхчеловеки Мюнхгаузен тянет себя вверх из болота): «Surhomme’ом[515] все равно не станешь, выше себя не прыгнешь, а перестать быть человеком можно» (6 июня 1943). «Безнадежные и все же неизбежные попытки выйти из самого себя, подняться над собой, посмотреть на все „сверхчеловечески“» (18 февраля 1950). «Философия сознания, будто бы вырвавшегося из самого себя и на себя „сверху“ оглядывающегося. Фактически: сошел с предустановленных рельс, по которым все движутся, и очень часто нужно большое усилие, чтобы найти общий язык. Совсем не „сверхчеловек“, а просто „не-человек“» (21 мая 1950).