Прошло больше года после того, когда случилась беда. Мой товарищ Виталий Мелик-Карамов вез Колю и его жену Людмилу Поргину домой с теннисных посиделок. Больной, усталый после общения со множеством его любящих, Караченцов, казалось, дремал на переднем сиденье. Людмила Андреевна, которую я видел мимолетно, а сейчас изредка сталкиваюсь на каких-то телепередачах, неожиданно откровенно рассказывала мне о театре. Когда произошло страшное «это», в родном Ленкоме ввели на главную, исконно Колину роль хорошего актера. Зачем? Неужели нельзя было оставить в памяти зрителей первого и единственного, неповторимого и блистательного Резанова — по стечению обстоятельств тоже Николая Петровича?

Вдруг с переднего сиденья раздалось рычание. По мере продолжения рассказа оно становилось все громче, яростнее. И Людмила Андреевна замолчала, шепнув мне: «Коля очень не любит, когда при нем о его театре говорят так».

В этом и есть весь Николай Петрович Караченцов. Он нас любил. Знаменитых и безвестных, попадавшихся на его славной дороге. Не презирал поклонников и фанаток, не отворачивался от толпы, рвавшейся поговорить с ним, побыть рядом. И мы, даже самые черствые и испорченные, чуяли его благородство. Оно было везде — на сцене, в жизни, на теннисном корте, где нас и свели совсем вроде бы разные дороги.

Его обаяние было безграничным. Подобное нельзя сыграть — он был таким. Открытым, приятным и очень понятным. Ну где еще вы видели актера со столь редкими зубами? Другому никогда бы не простили, задвинув на второй план, а Караченцова и они неведомым образом украшали.

Однажды мы с группой совсем не театральных персонажей ввалились в самолет, вылетающий из какой-то страну в нашу. И сразу — Коля! Обрадовались, поговорили, он познакомился с моими шумными спутниками. Рассказал, что возвращаются они с выступлений, пару дней давали концерты с товарищем. В чем разница? Да в том, что знаменитый товарищ, тоже народный России, сидел насупившись, глядя в потолок. И за всю дорогу, опустив на глаза свою никогда не снимаемую шляпу, не удостоил никого из пассажиров общения. Вот так и проходит любовь к кому-то. И так она остается навсегда.

Не отношу себя к талантливому, точнее, гениальному сонму знаменитых театральных критиков, которому только и дано просвещать публику и ставить оценки нашему театру. При нынешней суматохе, диком темпе, сплошной работе вырваться куда-то трудно. До чего же я за эти годы отстал. Но все спектакли Николая Караченцова смотрел.

Не раз и до случившегося с Николаем Петровичем слышал авторитетно-убедительное: «Может, и “Лебединое озеро” с “Жизелью” тоже снять из репертуара в связи с кончиной Улановой и Плисецкой?» Да и есть в искусстве воспетое заезженное выражение «Show must go on». На всякий случай напомню перевод: что-то типа: «Шоу должно продолжаться». Однако к «Юноне и Авось» и к графу Резанову в исполнении Караченцова это никак не относится. Спектакль был его. Он вместе с режиссером Захаровым превратил его в лучшее, что было на наших подмостках. Да не только наших. Однажды в «Эспасе Кардене» на Елисейских Полях я собственными глазами видел, как чопорная, избалованная всем и вся парижская публика, скептически пришедшая на «Юнону», тихо, очень тихо плакала при монологах Караченцова — Резанова задолго до трагического финала спектакля.