Но Дейнека выделялся из всех. Он казался нам, мальчишкам, всё и всех знавшим, каким-то странным, прямо не от мира сего. Из-под редко виданного темного берета ниспадали на широкие плечи вьющиеся седые волосы. Куртка в краске, широкие брюки на болтающемся пояске, грубые и нечищеные ботинки. В доме, где жили народные артисты РСФСР и Советского Союза, одеваться так было не принято. Но он уже тогда был признан гением, ему ничего не запрещалось. И, как понял я гораздо позже, в этой вольной манере одеваться Александр Дейнека пытался походить на всеобщего кумира Пабло Пикассо, нам в ту пору неведомого.

Вечно в постоянном порыве спешивший, от суеты отрешенный и не тративший время на раньше принятое в определенных, ныне исчезнувших кругах «здравствуйте». Он поднимался на лифте нашего первого подъезда на девятый, и изредка, если везло, я помогал мастеру донести до мастерской что-то из его здоровенных ручищ падающее и рассыпающееся, удостаиваясь безразличного: «Спасибо, мальчик». Он, конечно, был слишком далек от нас и замкнут в себе, чтобы запоминать наши не нужные ему имена.

А я во всю смотрел на его руки с впившейся в кожу, не оттирающейся краской. Он всегда тащил тяжести: подрамники, свернутые высоченной трубочкой здоровенные холсты, тюбики, наверное с краской, кисти… И все это — чуть не бегом на таинственный девятый, где среди других — и его мастерская.

Заходить на этот этаж всем, не только непослушным детям, запрещалось: нельзя тревожить творческий покой мастеров. Но мы туда забегали и заходили: по требованию пожарных двери этого этажа никогда не запирались, никаких замков и в помине не было. И, точно знаю, ни разу ни единая картина не пропала из мастерских в годы «оттепели» и последующего за ней застоя.

Об этом я не случайно, не просто так.

А нам, ребятам, надо было набраться смелости, чтобы попасть в мастерские, преодолев, страшно же, полутемные и узкие проходы. Смотрели на незаконченные картины, видели неподвижно застывших натурщиков, всегда сосредоточенных и оттого кажущихся несколько угрюмыми живописцев. Этаж казался именно таинственным, потому что коридоры 9-го были заставлены десятками картин, неоконченных пыльных полотен, которые мы, ребятишки из этого дома, любили разглядывать. Может, потихоньку и приобщались к прекрасному, разглядывая этот остров сокровищ?

Пару раз по приглашению художника отец, с Александром Александровичем хорошо знакомый, прихватывал с нашего 7-го в его мастерскую и меня. Три пролета вверх по лестнице — и совсем другая жизнь. Не очень я прислушивался к разговорам о сложной доле художника. Какая там доля, когда столько всего сделано и нарисовано. Даже мы, желторотые, и то видели потрясающие мозаики Дейнеки на станции метро «Маяковская». Поражают они не только красотой. Выполнены в 1938 году, а следов культа личности — никаких. Скорее, культ спорта.