Коля играл блестяще. Все-таки не очень и юный. Но двигался на корте необыкновенно быстро. Удары наносил грамотно. Не был, как говорят настоящие теннисисты, «ватником». Успевал выбегать к сетке, владел подачей. Порой выходил и в финал, где как-то играл, если не ошибаюсь, и против пары Ельцина.

Меня это поражало: в перерывах Коля не вынимал изо рта сигареты. Но мать-природа одарила его фантастической выносливостью. Он не задыхался. Не пыхтел. Когда изредка его пара проигрывала, никогда не ругал партнеров. На корте, где все плохое и хорошее отчетливо прорывается наружу, он оставался тем же благородным Николаем Петровичем Караченцовым.

И я отдавал дань тому же увлечению, выполняя чуть ли не лет десять роль руководителя всех теннисных пресс-центров. А тогда наши игроки были ой-ей-ей! — Кафельников, Сафин, Дементьева, Кузнецова, моя любимая Настя Мыскина. Мы, то есть они, брали под водительством Шамиля Тарпищева Кубки Дэвиса и Федерации, побеждали в турнирах Большого шлема. На Кубке Кремля в «Олимпийском», где на трибуне восседал президент Ельцин с окружением, собиралась вся Москва, и не только теннисная.

И Коля, конечно, прибегал, болел, присутствовал. Однажды перед открытием Кубка Кремля я встретил его крайне возбужденным. Стоя в уголке нашего пресс-центра, держал он два листка бумаги, будто что-то заучивая. Увидев меня, выдохнул: «Мне петь на открытии. А текст только что изменили. Не выходить же с листками». И вышел без них. Спел, как всегда, классно. Подошел: «Как?» Поблагодарил за добрые слова, признался, что переволновался, и на вопрос о памяти засмеялся: «Вот с этим у меня все в порядке». Рассказывают, что даже среди актеров, привычно быстро заучивающих монологи и диалоги, его умение запоминать написанное целыми страницами считалось феноменальным.

Представляете, как ему было потом, когда логопеды учили говорить?

Часто в раздевалке или у корта Николай баловал нас анекдотами. Каждый из них — прямо сценка из спектакля. И как сыгранная! Но ни единого рассказать не смогу. У Караченцова же они, пусть рисковые, звучали по-доброму. У меня, боюсь, получится совсем не то.

Удушливым греческим летом 2004-го перед Олимпиадой в Афинах мы сидели на скамеечке российского посольства, куда всех нас созывал Чрезвычайный и Полномочный Андрей Валентинович Вдовин. Колю, как всегда, волновали теннисисты: «Правда, что не в форме Мыскина? А Марат (Сафин) — он нормально?» Я в меру знаний честно отвечал, признаваясь, что на этот раз подготовились не очень. Тут к нам приблизились две красотки: «Пора. Мы пойдем переодеваться». Девчонки были так молоды, стройны и длинноноги. Я выдохнул: «Ну, ты даешь». Коля посмотрел на меня с укором: «Ты что? Я бью с ними степ». И это было потрясающе. Что они делали на крошечной площадке! Видел я и Колино сальто в спектаклях, слышал его пение, но еще и степ! Не уверен насчет Станиславского, но Мейерхольд этим неповторимым синтетическим актером был бы доволен.