Мне и в живописи художника больше всего нравились выпуклые, яркие фрагменты фигур футболистов. «Что — сам играешь? — почему-то смеялся художник. — Вот это для вас, для народа. — И, уже обращаясь к отцу, показывал нечто более сложное: — А как вам это?»

Почему-то запомнился мне все повторявшийся вопрос человека в берете: «А потом, потом — поймут?»

У Дейнеки футболисты необычные: чересчур по сравнению даже со Львом Яшиным мускулистые. Какие-то объемные. Рвущиеся за мячом в бешеном порыве, редко на стадионе «Динамо» виданном. Но они, эти ребята в трусах и с неприкрытыми мощнейшими торсами, вызывали восхищение. Краски были подобраны так, что я чувствовал: вот этот парень ради гола сокрушит всех. А тот, громила ростом повыше, пожалеет соперника, побоится нанести ему травму.

Дейнека при жизни был увенчан всеми лаврами, в СССР существовавшими. Хотя и не совсем в ладах был мастер с обязательным социалистическим реализмом, ему все прощалось: Дейнека же.

Знаю, что у многих прекрасных полотен «жизнь» складывается чрезвычайно загадочно, не так гладко, как у их творцов… Годы спустя увидел я всех вместе собранных так знакомых мне крепышей-игроков на соседней даче коллекционера и друга нашей семьи Михаила Григорьевича Гордеева. Чего и кого в этом летнем стандартном финском домике только не было: Фальк, Малевич, любимый мой художник, стопроцентный реалист и не только социалистический, Владимиров, старинные бюсты и скульптуры. Московский бомонд, сбиваясь в кучки, съезжался по выходным в этот чудо-домик. Глазели, охали. Однажды сюда приехал на своей роскошной «Волге» генерал Калугин — тоже, видно, ценитель искусств и будущий предатель.

А после смерти Михаила Григорьевича и его милейшей жены огромная по размерам картина Дейнеки «Футболисты» висела на неотапливаемой, застывавшей зимой от холода террасе.

Не все в ней было до конца прописано. Некоторые фигуры на заднем фоне так и остались в неясных контурах. Но, пусть простят знатоки, именно это полотно и виделось мне вершиной творчества российского гения. Как хотелось купить любимых футболистов — ведь они были и частью моей молодости, чтобы каждое утро наслаждаться этим выписанным человеческим великолепием. Но откуда же… Уже в начале 1990-х цены так скакнули.

Михаил Гордеев был прозорливым коллекционером и тончайшим знатоком искусства, видел на годы вперед. Приобретал произведения, клеймившиеся прозападными, упадническими, до выставок не доходившие. В его московской квартире висели ранние шедевры Шагала. И приезжавший в Москву художник, уже старик, полчаса поднимался на пятый (или четвертый) этаж дома без лифта, чтобы встретиться с творениями молодости. За Марком Захаровичем предусмотрительный дядя Миша нес заранее приготовленную табуретку. Упорный Шагал до квартиры добрался, увидел картины, воспевавшие его Витебск. По рассказам, расчувствовавшийся Марк предлагал коллекционеру огромные деньги, но наш друг отказался продавать картины: пусть все останется как было, полотна о Родине должны и жить на ней. Святые слова… Картины, когда ты к ним привыкаешь, как ставшие родными дети. А кто же будет торговать ими ради иллюзорного богатства.