Примечательно, что филологический подход, более свободный от диктата «смены знака», сосредоточенный на проблеме жанра и поэтики, также подтверждает известную ограниченность Булгарина-писателя и, казалось бы, подтверждает объективность вывода о сравнительно невысокой литературной ценности написанного Булгариным.

Напрашивается метафорическое сравнение этого положения с омографами или омофонами: слова (явления) пишутся (звучат) одинаково, но означают – разное. «Смена знака» (насколько «хорошо» или «плохо» «охранительное» направление и насколько «хороши» или «плохи» его апологеты или противники) предусматривает переоценку лица (представителя позиции); известные нам исследования индивидуального стиля Булгарина также характеризуют лицо (представителя стиля). Совпадая в очевидном, вульгарно-социологический подход официального литературоведения XX в. и филологические наблюдения XX и начала XXI в., посвященные индивидуальной поэтике Булгарина, все-таки не объясняют специфики процесса: почему полемика между явно одиозной фигурой и литераторами первого ряда со стороны последних имела характер столь серьезного диалога с развернутой аргументацией?

Ответ, на мой взгляд, заключается именно в специфической роли критики, в принципиальной разнице задач. Критические статьи в изданиях «натуральной школы» видели одной из важнейших своих задач (помимо завоевания аудитории и коммерческого успеха) – выработать отечественную «науку изящного», определение эстетических критериев оценки художественного произведения. Следовательно, вопрос об эстетическом, нравственном и общественном развитии русских читателей был для них одним из наиболее насущных. Белинский, рассуждая о родах и жанрах, о взаимосвязи формы и содержания, о роли этической составляющей современного литературного произведения, раскрывает перед читателем грани восприятия поэзии и прозы. Некрасов – с учетом уже обнаружившейся своей индивидуальности – следует этому же направлению.

Суждения же Булгарина по преимуществу лишь выдают себя за литературную (и театральную) критику. С точки зрения их содержания и цели высказывания, они формируют массовое представление о литературе, но не методами просвещения, а методами рекламы и антирекламы. С одной стороны, Булгарин внушает публике разделение на «наших» и «правых» – «не наших» и «неправых», соответственно на «плохое» и «хорошее». С другой стороны, манипулируя понятиями и оценками, Булгарин намеренно расшатывает и делает зыбкими для читателя критерии оценки, оставляя интеллектуально неподготовленной прослойке возможность некритического соглашательства с официальной позицией, изложенной открыто, эмоционально и хлестко (вспомним пример с «темно-коричневым вкусом “натуральной” школы»)[769].