Аналогичным образом в № 8 за 1847 г. Булгарин рассуждает о Н. В. Гоголе, чьим последователем объявляется Некрасов и «натуральная школа». О Гоголе Булгарин пишет, что он «односторонен», «видит в свете одно смешное или карикатурное», «ищет более грязной стороны и будто не видит светлой»[774] и проч. В контексте этих высказываний «карикатурное» (следовательно – «натуральная школа» и Некрасов) выступает как синоним смешного, одностороннего, «грязного» и как антоним «светлого». Поскольку, по многократным высказываниям, жизнь соединяет в себе и «высокое» и «низкое», в искусстве обязательно должно быть «высокое», то «карикатурное» как явление, игнорирующее «светлое», – это, во-первых, явление не художественное (вследствие своей недостаточности), во-вторых, изображение, зло и несправедливо искажающее действительность. В этом значении понятие «карикатурное» сближается с понятием пасквиля, причем сближение явственно привязано к лицу, так же как это сближение заявлено Булгариным априори невозможным по отношению к самому Булгарину.

В № 7 за 1848 г. Булгарин осмеивает претензии «натуральной школы» называться школой и оспаривает тенденцию ее сторонников сводить литературу к живописи словом как одностороннюю и недостаточную: «Изображение одной стороны человечества есть уже ложное направление литературы – и одни грязные сцены, одно низкое отвратительно»[775].

Суждение Булгарина представляет собой перифрастическое определение карикатуры (от итал. Сапсаге — преувеличивать)[776]. Отметим, что отнесенность к изобразительному искусству представляется Булгарину первичной (живопись словом). Булгарин вновь фиксирует близкий карикатуре метод «натуральной школы» как недостаточно художественный, хотя понятие «живопись» не заключает в себе противопоставления искусству. Мы наблюдаем, что объем понятия еще не устоялся; и Булгарин виртуозно этим пользуется. В частности, он использует прием карикатуры – изображение оппонента в гипертрофированно-уродливом виде с целью осмеяния – в своих критико-публицистических выступлениях.

Попытаемся реконструировать позицию массового читателя «Северной пчелы», не искушенного в литературе. Едва ли он поймет, как ему относиться, например, к карикатуре как жанру, «хороша» она или «плоха» сама по себе, как художественное явление, и по каким признакам судить о ее художественных достоинствах: в суждениях Булгарина карикатура – средство, похвальное (против «натуральной школы») либо предосудительное (против автора «Журнальной всякой всячины»). Читатель понимает, что «Северная пчела» и ее фельетоны – это «хорошо» («дух хороший, охранительный», «правда» о разных явлениях, живость изложения). «Натуральная школа» – всегда «плохо», при этом оценка часто привязана без аргументов к любому поводу. Количество и разнообразие этих поводов и переменчивость «знака» их оценки (как в случае с карикатурой) затрудняют, а то и упраздняют для массового читателя необходимость логической последовательности: ему предлагается роль эмоционально вовлеченного ведомого. «Критик» (а таковым выступает Булгарин) последовательно настраивает читателя не делать умственных усилий: «Большая часть людей, по умственной лени, недостатку сведений… гораздо способнее принимать и присвоивать себе чужое суждение, нежели судить самим»[777]. Тот же читатель, который пытается осмыслить печатное слово, сталкиваются с очень профессиональным оппонентом: в ежедневном издании Булгарин неутомимо демонстрирует гибкость, молниеносную реакцию, неослабевающую готовность сказать «к слову» и увести в сторону.