— Я прошу у вас прощения за невольно причиняемые вам огорчения.

Искренность слов Глинки, его красивый голос поразили окружающих и Марию Петровну в том числе. Понятие чести для Михаила Ивановича было выше собственного счастья — он не мог публично рассказывать о всех преступлениях своей жены.

Глинка был горд собой — он прекрасно владел собой на людях, в отличие от жены. Случайно оставшись наедине с ней, они, сидя на софе, как когда-то давно в 1835 году, вспомнили прошлое. Она начала плакать.

Глинка стал ее утешать:

— Не должно, сударыня, плакать на людях.

Она вытерла слезы.

— Послушайте, — продолжал он, — я не держу на вас зла. Возьмите адвоката, и он поможет уладить все дела. Я сам, когда получу развод, помогу вам со всеми вопросами. И отдам все причитающееся вам от моего наследства.

Более того, Глинка предлагал не заводить уголовного и полицейского разбирательства. Это могло бы помочь сохранить репутацию и юного корнета, о чем заботился композитор, хотя находился по другую сторону баррикад. Все, что нужно было ему, — это свобода. Он уже мечтал, как отправится в Малороссию к любимой и допишет оперу[395]. Мария Петровна почти согласилась. Но в их разговор вмешались, и спасительный момент был упущен.

В конце июня он решил еще раз встретиться с ней, в присутствии Платона Кукольника, которому она доверяла[396]. Она все так же продолжала плакать, но признала свою вину. Женщина страшилась наказания: она готова была пойти в монастырь, но самым страшным ей казалось наложение «вечного безбрачия». Глинка был ошарашен таким состоянием бывшей жены. Русский аристократ не мог позволить себе оскорбить женщину. «Пусть к ней у меня и не сохранилось ни малейшей нежности, но тяжело, что я причина ее страданий»[397], — сообщал он матери.

Из Малороссии пришли новости, что здоровье Екатерины ухудшается. Ей прописали железистые ванны, на что Глинка категорически возражал: «это как раз то, что ее организму совершенно противопоказано», «из-за подобного же курса лечения я потерял моего друга Евгения Штери-ча — ведь шаг за шагом я мог тогда следить за его роковыми последствиями, в то время, как сам больной возлагал на него столько надежд»[398].

Пока бракоразводный процесс затягивался, композитор мечтал летом 1841 года отправиться в Киев. Он ждал разрешения на поездку, а заодно и на адвоката (такие были правила в те времена). Нервное напряжение последних нескольких лет привело к очередным многочисленным болезням[399]. Проболев до 22 июля, он, наконец, ожил, получив разрешение из консистории покинуть столицу. Так совпало, что и матушка собиралась в Киев на богомолье, вероятно, в Киево-Печерскую лавру, которая притягивала множество русских дворян. Но их встреча была отложена.