Потрясают также слова Юрия Алексеевича Дмитриева, общественного деятеля и члена Республиканской комиссии по делам возвращения прав реабилитируемым жертвам политических репрессий: «Не может быть так, чтобы человек исчезал бесследно. У человека должна быть могила. Этим люди отличаются от бабочек. Бабочки живут недолго, у них нет памяти, a люди долго живут и помнят. Память – одна из вещей, делающих человека человеком, а народ – народом, а не только людской массой».
Сразу после этих слов на большом экране, развернутом в центре синагоги, я посмотрела фильм, показывающий в основном безымянные, братские могилы со смешанным прахом казненных. Впрочем, трудно назвать братской могилой мусорную свалку, фундаменты блочных домов, речной товарный порт, заснеженное поле стадиона «Динамо». Это лишенный чести пейзаж безымянных некрополей террора. На экране еще мелькают цифры приблизительного числа похороненных жертв. Вот сосновый лес у дороги Медвежьегорск – Повенец в Карелии, место казни и погребения по меньшей мере 6786 человек, имена которых (исключительный случай!) известны. На соснах кое – где прибиты фотографии. Цветы. Другое дело – на песочных карьерах в районе Сулажгора к западу от Петрозаводска, где в 1989 году были открыты братские могилы. Количество жертв неизвестно, приблизительно 1200 – 1400 человек. В подобных местах вряд ли можно повторить слова Антигоны, хоронящей своего брата: «Пришла, чтобы любить совместно, а не ненавидеть».
Рышард Пшибыльский, который был знаком с Ахматовой в последние пять лет ее жизни, вспоминал, что при звуках слова «Самариха» – названия санатория, в котором забрали Мандельштама, – та менялась в лице. Вспоминает также передачу, показанную по Би – Би – Си. Некая англичанка, пишущая о Мандельштаме, рассказала, как она была одержима поиском его могилы. Однажды, путешествуя в России по следам поэта, англичанка увидела из окна гостиницы нечто, напоминающее руины развалившихся бараков. Это были остатки пересыльного лагеря «Вторая речка», из которого людей отправляли на Колыму, в котором, по всей вероятности, умер Осип Мандельштам. Уже нельзя было определить, где в то время хоронили умерших заключенных. «Право на последнюю дань мертвым, право прощаться с ними и предавать их земле – один из основных связующих обычаев всех племен и всех народов. За это право боролась тихая Антигона и в защиту его восстала на дурного правителя своей маленькой страны», – писала Надежда Мандельштам.
Поэма без героя
Поэма без героя
ПОЭМА БЕЗ ГЕРОЯ»«Поэма без героя» пришла к Ахматовой в последнюю зиму перед ее эвакуацией из блокадного Ленинграда, бессонной ночью с 26 на 27 декабря 1940 года. «Я не звала ее. Я даже не ждала ее в тот холодный темный день моей последней ленинградской зимы…»
Пришла и уже не оставляла ее до конца жизни. Поэтесса работала над ней до самой смерти, писала о ней, снабжала примечаниями, комментариями и размышлениями о ней. Пробовала написать по ней либретто, потому что «видела» поэму на сцене и «слышала» для нее музыку. Так, как будо эта «Петербургская повесть» полностью взяла над нею власть. «В течение 15 лет эта поэма неожиданно, как припадки какой – то неизлечимой болезни, вновь и вновь настигала меня (случалось это всюду – в концерте при музыке, на улице, даже во сне). […] И я не могла от нее оторваться, дополняя и исправляя, по – видимому, оконченную вещь», – напишет она в «Прозе о поэме» в конце 50 – х годов.
В, казалось бы, законченной поэме появлялись новые замыслы, как будто бы вынуждаемые подсознанием: «Сегодня ночью я увидела (или услышала) во сне мою поэму – как трагический балет. […] Будем надеяться, что это ее последнее возвращение, и когда она вновь явится, меня уже не будет…».
Можно сказать, что «Поэма без героя» действительно взяла власть над автором, и это ощущение придавало ей в глазах поэтессы, а также в глазах ее внимательных читателей еще бóльший метафизический и дьявольский привкус. Вспоминая слова Иосифа Бродского о том, что «язык знает лучше», и что именно он ведет поэта, который является лишь медиумом, сосудом, через который звучит Голос, кажется вполне правдоподобным, что «Поэма» была поэтическим голосом подсознания Ахматовой, требовавшего, чтобы его услышали и записали.
«Поэма без героя. Триптих 1940 – 1962» состоит из трех частей. Первая часть носит подзаголовок «Девятьсот тринадцатый год. Петербургская повесть» Она снабжена эпиграфом из «Дон – Жуана»:
Вторая часть под названием «Решка» была написана Ахматовой сразу после этого, в начале января 1941 года. Ей предшествовала сценическая ремарка:
Третья часть («Эпилог») возникла в Ташкенте, куда поэтесса была эвакуирована из осажденного Ленинграда и где она жила до 1944 года. Поэма летела из Ленинграда в Москву вместе с нею в самолете, так же как Седьмая Симфония Шостаковича, «Ленинградская», эвакуированная вместе с композитором. Пилот, которого якобы сам Сталин послал за Ахматовой и Шостаковичем, наверняка не знал, кого и что он везет на борту.
В третьей части вначале идут цитаты – ремарки – посвящения. На этот раз в качестве эпиграфа Ахматова взяла слова Евдокии Лопухиной: «Быть пусту месту сему…» и Иннокентия Анненского: «Да пустыни немых площадей, / Где казнили людей до рассвета». А в конце восклицание Александра Пушкина: «Люблю тебя, Петра творение»!» И еще одно посвящение:
Моему городу
В Ташкенте, в апреле 1943 года, она вписала очередное посвящение в предисловие ко всей поэме:
«Я посвящаю эту поэму памяти ее первых слушателей – моих друзей и сограждан, погибших в Ленинграде во время осады. Их голоса я слышу и вспоминаю их, когда читаю поэму вслух, и этот тайный хор навсегда стал для меня оправданием этой вещи». 8 апреля 1943, Ташкент
«Я посвящаю эту поэму памяти ее первых слушателей – моих друзей и сограждан, погибших в Ленинграде во время осады. Их голоса я слышу и вспоминаю их, когда читаю поэму вслух, и этот тайный хор навсегда стал для меня оправданием этой вещи».
Эпиграфом же, помещенным в начале всего триптиха, Ахматова сделала девиз, взятый из герба Фонтанного дома
Там ее посещал и окружил заботой многолетний друг, – несостоявшийся муж, профессор Владимир Гаршин. Оттуда она отправилась в эвакуацию и туда же вернулась после войны.
Именно в Фонтанном доме к ней приходили очередные стихотворения: «Реквием» и наконец «Поэма без героя» В последние годы жизни, получив квартиру на улице Красной конницы, она чувствовала себя попросту обездоленной.
Главной темой первой части, названной Ахматовой «Петербургской повестью» было самоубийство молодого поэта, Всеволода Князева, совершенное из любви к Ольге Глебовой – Судейкиной, актрисе и танцовщице, близкой подруге поэтессы, называемой ею в поэме «Козлоногой» и «подругой поэтов».
В петербургском Театре миниатюр в Петербурге в балете «Пляска козлоногих» Ольга играла роль Козлоногой. Что касается «подруги поэтов», то Корней Чуковский вспоминает: она «(…) была близка литературным кругам (Петербурга десятых лет). Я встречался с ней у Сологуба и Вячеслава Иванова. Была иногда с Блоком, а иногда, насколько помню, с Максимилианом Волошиным. Элегантная, чарующе женственная, всегда окруженная поклонниками, она была живым воплощением своей дерзостной и пикантной эпохи; не зря Ахматова избрала ее главной героиней той части поэмы, в которой возвращается воспоминаниями к тринадцатому году». Ольгу Судейкину Ахматова называет также в «Поэме» своим двойником, или, вернее, одним из своих двойников.
Тема самоубийства из – за любви не только была типичной для упадочной эпохи тех времен, но и ляжет также темным воспоминанием на биографию самой Ахматовой. Из – за нее или по ее поводу также совершил самоубийство молодой поэт, обманутый в чувствах. И в эту морозную зиму, вызванную воображением поэтессы, через залы Фонтанного дома пронесется необычайная «дьявольская арлекинада». Поэтесса увидит в воображении и запечатлеет в «Поэме» Осипа Мандельштама, Исайю Берлина, Всеволода Мейерхольда, появляющегося в образе Дапертутто, доктора – чернокнижника из сказки Гофмана, и многих других. Мефистофель из «Фауста» появляется в модном фраке, хромая на одну ногу. Танцует и перешептывается с другими также Михаил Кузьмин – «общий баловень и насмешник», поэт, музыкант и литературный критик, в десятые годы – приятель Ахматовой и любитель ее поэзии. На портрете кисти Константина Сомова в 1909 году, в белой рубашке с красным галстуком и с черной испанской бородкой, он выглядит эксцентрично и колоритно – еще одна необычная фигура в этом танцевальном хороводе. Все фигуры, возникающие в карнавальном танце – это духи. Живой остается только фигура самой поэтессы, одетая в черную шаль и столь любимое ею ожерелье из черных агатов, а также таинственный «Гость из будущего».